— Папа... — как-то по-детски прошептал молодой Повондра.
— Что еще?
— Вон там — это... это не сом?
— Где?
Из Влтавы, прямо напротив Национального театра, высовывалась большая черная голова, медленно двигаясь против течения.
— Это сом? — повторил Повондра-младший.
Старик выпустил удочку из рук.
— Это?.. — выдавил он, указывая дрожащим пальцем. — Это?
Черная голова скрылась под водой.
— Это не сом был, Франтик, — каким-то чужим голосом сказал старик. — Пойдем домой. Это конец.
— Какой конец?
— Саламандра. Все. Значит, они уже здесь. Пойдем домой, — повторял он, складывая трясущимися руками свою удочку. — Конец, конец.
— Вы весь дрожите, — перепугался Франтик. — Папаша, что с вами?
— Пойдем домой, — бормотал старик в раздражении, и его подбородок жалобно дрожал. — Мне холодно. Мне холодно! Только этого не хватало! Понимаешь, это все. Это конец. Они уже здесь. Как же холодно! Пойдем скорей домой...
Сын внимательно посмотрел на него и взялся за весла.
— Я вас провожу, папочка, — тоже каким-то чужим голосом сказал он и сильными гребками погнал лодку к острову. — Да бросьте, я ее сам привяжу.
— Отчего же так холодно? — удивлялся старик, стуча зубами.
— Я вас поддержу, папочка. Вот так... — успокаивал его сын и взял его под руку. — Наверное, простудились на реке. А это... В воде... Да просто какая-то деревяшка.
Старик дрожал, как лист.
— Ага, деревяшка. Нашел кому сказки рассказывать. Я-то лучше знаю, кто такие саламандры. Да пусти же ты меня!
Тут Повондра-младший сделал то, чего никогда в жизни раньше не делал: поднял руку и остановил такси.
— На Вышеград, — сказал он, втаскивая отца в автомобиль. — Я, папаша, вас отвезу. Поздно уже.
— Конечно поздно, — продолжал стучать зубами Повондра-отец. — Слишком поздно. Это конец, Франтик. Это не деревяшка была. Это они.
Дома молодому Повондре пришлось едва ли не нести старика вверх по лестнице на себе.
— Мама, постелите, — быстро прошептал он в дверях. — Надо папу скорее уложить, он вдруг разболелся.
И вот Повондра-отец лежит под одеялом, нос у него как-то странно торчит, а губы что-то все время будто пережевывают и невнятно бормочут. Каким стариком он теперь кажется! Вроде бы он немного успокоился...
— Папочка, вам лучше?
В ногах постели шмыгает носом и плачет, прикрывши лицо фартуком, Повондрова-мать, сноха растапливает печь, а дети, Франтик и Марженка, смотрят широко раскрытыми, изумленными глазами на дедушку, будто не узнавая его.
— Папа, может быть, позвать доктора?
Повондра-отец смотрит на детей и шепчет что-то; и вдруг у него по щекам катятся слезы.
— Папочка, вам чего-нибудь нужно?
— Это я, это все я... — шепчет старик. — Понимаешь, это я во всем виноват. Если бы тогда я не пустил этого капитана к господину Бонди, ничего этого не случилось бы...
— Да ведь ничего и не случилось, — успокаивал отца молодой Повондра.
— Как ты не понимаешь... — засипел старик. — Ведь это конец, ясно тебе! Конец света. Теперь море затопит и нас, раз саламандры уже здесь. А виноват в этом я, не нужно мне было пускать этого капитана... Пусть люди однажды узнают, кто во всем виноват...
— Не говорите чушь, — невежливо прервал его сын. — И выбросьте это из головы, папа. Виноваты все люди. Виноваты государства, виноват капитал... Все хотели иметь как можно больше саламандр. Все хотели на них заработать. Ведь и мы тоже посылали им оружие и все остальное. Все, все мы виноваты.
Повондра-отец беспокойно заерзал.
— Раньше море было повсюду — и теперь снова будет. Это конец света. Однажды мне кто-то рассказывал, что и на месте Праги когда-то было морское дно. Наверное, тогда это тоже сделали саламандры. Нет, не нужно было мне тогда сообщать об этом капитане. Что-то внутри мне тогда говорило: не делай этого! Но потом я подумал: а вдруг этот капитан мне даст на чай... А он даже и не дал. Вот так, ни за понюшку табаку, зазря, можно разрушить целый мир... — Старик проглотил слезы. — Я знаю, точно знаю, что нам конец. И знаю, что все это сделал я...
— Дедушка, может быть, чаю хотите? — участливо спросила молодая пани Повондрова.
— Я хочу? — тихим голосом произнес старик. — Вот чего я хочу. Я хотел бы только одного — чтобы дети меня простили...
— И что, ты так это и оставишь? — спросил на этом месте внутренний голос автора.
— Что именно оставлю? — несколько неуверенно спросил автор.
— Возьмешь и позволишь пану Повондре вот так вот умереть?
— Ну, — защищался автор, — я это делаю без всякой охоты, но все-таки, если уж честно говорить, пан Повондра уже свое пожил: ему, скажем, сильно за семьдесят...
— И что, ты никак не освободишь его от этих душевных терзаний? Даже не скажешь ему, допустим: дедушка, все не так плохо, саламандры весь мир не уничтожат, человечество не погибнет, подождите еще немного, не умирайте — и сами все увидите? Слушай, неужели ты ничего для него не можешь сделать?
