— Какой же ты стал взрослый, мой дорогой мальчик. Как же я рада тебя видеть! Совсем ты позабыл старушку Руфину, — женщина гладила юношу по лицу, вытирая ему слёзы.
— Я... я не хотел... — пролепетал Данте. — Я... всегда всё делаю не так... только порчу людям жизнь... Прости меня, Руфина...
— Не мели всякую чушь! Чего это за самобичевания? — проворчала Руфина. — Я тебе говорила раньше-то, могу и сейчас повторить: нельзя доводить себя до такого состояния. Ты нормальный, полноценный человек, не урод, не дурачок и не прокажённый. Чего ты делаешь с собой? Ты ж попадёшь в Жёлтый дом! Смотри, ты и говорить внятно не можешь. Куда это годится? Ну всё, всё, успокойся, мой хороший... — Руфина, раскачиваясь из стороны в сторону, прижимала к себе измученного юношу.
Сейчас Данте это и было нужно: чтобы его приласкали и пожалели. Дрожь в теле ослабела, уступив место дикому изнеможению, и Данте, убаюканный монотонным покачиванием, почти отключился. Руфина выжимала ему волосы, а затем принялась выжимать и бельё, складывая его обратно в корзину. Безумная боль стучала у Данте в висках, разрывая мозг на кусочки. Прикрыв глаза, юноша привалился спиной к дереву.
— Мальчик мой, тебе плохо? — обеспокоенно спросила негритянка. — Ты весь зелёный.
— Нет... всё... в порядке, Руфина, — еле слышно промямлил Данте.
— Чего-то не заметно. У тебя такой вид, будто за тобой гнались ягуары.
— А... нет... отсюда далеко до города, Руфина? Где мы находимся?
— До «Ла Пираньи» рукой подать. Почему ты спрашиваешь? Тебе надо в город?
— Угу. Я теперь там живу, — Данте понемногу обретал способность говорить внятно.
— Деточка, как же ты там оказался-то? — удивилась Руфина.
— Это долгая история...
— Тогда пойдём-ка. Надо мне уж возвращаться в поместье да завтрак господам готовить, а то они меня поедом съедят.
— Они живы и здоровы, да?
— Ещё как! Жрут, богатеют, жиреют и всех презирают. Ничего не меняется. Да и как же оно изменится-то, если в головах и в сердцах и нет ничегошеньки у них, окромя злости?
Данте и Руфина ещё с полчаса шли по открытой пампе. Данте нёс корзину с бельём, стараясь не спотыкаться, а Руфина его разглядывала.
— Какой же ты стал красавец-то, — сказала она. — Девчонки-то поди вешаются тебе прямо на шею. У тебя, наверное, и невеста уж есть?
Раненное сердечко Данте защемило с новой силой — он тут же вспомнил об Эстелле.
— Н-н-нет... — он беспомощно захлопал глазами. Руфина заметила в них слёзы.
— Я чего-то не то ляпнула что ль?
— Н-нет, всё нормально...
Они остановились у ворот с надписью «Эстансия «Ла Пиранья»». В горле Данте встал огромный ком, когда он увидел знакомые места и окна дома, где жил раньше. Вспомнил, как пас овечек и козочек, вспомнил маленькую гончую собачку — его верную помощницу, а ещё подвал с крысами и несколько лет издевательств и унижений семейства Бильосо и соседских детей, своё одиночество и неприкаянность, смерть Ветра... Не забыл, нет. И никогда не забудет. И не простит.
— Руфина, извини, но дальше я не пойду.
— Понимаю, ты не желаешь с ними встречаться, — Руфина выхватила корзину у юноши из рук. — Деточка, но мне бы хотелось видеть тебя-то, пускай бы и изредка.
— Я живу в гостинице. Она называется «Маска». Это там, в центре, на Бульваре Путешественников. Ты можешь навещать меня в любое время, Руфина. Хозяин очень хороший. Ты же понимаешь, сюда я не приду, не могу...
— Да, но как же я пойду в гостиницу-то? — всплеснула руками негритянка. — Да что люди-то обо мне подумают? Старуха притопала в гостиницу к молодому мальчику. Скажут, совсем бабка из ума выжила.
— Ничего никто не подумает! Плевать на всех! Ты мне как мать, ты заменила мне мать, Руфина!
— А как же та, другая? — недоверчиво пробурчала Руфина.
— Какая другая?
— Та женщина, что тебя воспитывала эти годы, разве ж она тебе не как мать?
Данте опустил глаза.
— Я тоже хотел в это верить, но для них я так и остался чужим.
— Как же так-то, ведь они забирали тебя с такой поспешностью, с уверенностью? Я думала, раз ты не приезжаешь в гости, значит, у тебя всё хорошо. Чего ж произошло?
— Ничего страшного. Просто это я такой. Мне тяжело ладить с людьми, я их ненавижу, я им не верю. Иногда я и сам с собой не могу поладить, что уж говорить об окружающих?
— Бедный мой мальчик, чего ж ты у меня такой несчастливый? — Руфина всмотрелась в бездну сапфировых глаз. Сейчас в них не было блеска, лишь глубокая печаль.
— Всё будет хорошо, Руфина, не переживай. У меня девять жизней, как у кошки. Заканчивается одна и начинается другая.
После прощальных объятий Руфина заковыляла к дому с корзинкой наперевес. Данте, проводив взглядом её спину, развернулся и тихонько побрёл по дороге. На душу камнем легла невыносимая тяжесть. Она сдавила грудь и юноша хватал губами воздух, чтобы не задохнуться. Данте чувствовал себя совершенно больным, будто по нему потоптался табун диких лошадей.
К счастью, когда юноша ввалился в «Маску», сеньора Нестора в холле не было. Пошатываясь, Данте вскарабкался по лестнице, добрался до комнаты, открыл дверь и.... застыл на пороге.
