В другой раз его усадили на кресло с острыми шипами, которые вонзались в кожу при любом движении. Тюремщики нагревали железное кресло так, что шипы раскалялись до красна, и Данте чувствовал, как они вбуравливаются ему под кожу, расплавляя её, точно воск.
Иногда пытки продолжались по нескольку часов, иногда по нескольку дней. Падре Антонио являлся на каждую. Он надеялся сломать Данте, склонив его к вере, и даже обещал: если тот покорится, его не будут пытать и позже отпустят на свободу. Данте был непреклонен, и священник негодовал, потрясая крестом и уверяя, что даже в ад душу Данте не возьмут.
Но ни от одной, даже самой изощрённой пытки, Данте не испытывал сильной боли. Вот и сейчас, обездвиженный, обнажённый до пояса, он был прикован к стене, но ощущал только усталость. Зато в груди кипели досада и чувство унижения от того, что он находится в таком беспомощном состоянии.
Тюрьма не сломала Данте ни морально, ни физически, но, привыкший к свободе, он готов был на стены бросаться. Это стало худшей из пыток — не видеть ни краешка неба, ни солнечного лучика. Только духота и мрак, разгоняемый огарком свечи. А ещё здоровенные крысы и вместо еды омерзительная баланда — каша из прогоркшей крупы, испорченных овощей или бобов, кусок чёрствого хлеба и вода. Данте не был избалован и придирчив к еде, но, с детства живущий полукочевой жизнью, питавшийся ароматными фруктами с деревьев и свежей речной рыбой, он никогда не испытывал голода и первые дни в тюрьме не мог есть вообще. Пока не осознал: так он не протянет и недели. Если он не будет есть, он умрёт, и тогда враги его восторжествуют. И Данте всякий раз насильно впихивал в себя тюремные «лакомства». Это позволяло находиться в здравом уме и стоять на ногах ровно.
Хуже дело обстояло с крысами. Данте думал: в тот момент, когда он убил крысу, что подбросила Пия, он избавился от своей фобии навсегда. Как бы не так! В первые дни местные крысы едва не довели его до помешательства. Они не кусали (видимо, уже привыкли к соседству людей), но подходили близко и нюхали Данте, дёргая носами. И у бедного узника аж уши закладывало. Он вжимался спиной в каменную стену, притворяясь египетской мумией. Обычно крысы оставляли его в покое, но жить в страхе сутками было невыносимо. Поэтому однажды Данте решил всех крыс в камере (он насчитал их пять) убить. Но оружия у него не было, а из столовых приборов конвоиры выдавали только деревянную ложку. Единственный вариант был — убить крыс с помощью магии.
Данте зажмурился и, направив руки на крыс, представил, как они все падают и умирают. Из пальцев его заструились красные лучи. Но, то ли лучи эти были слабы, то ли для магического убийства требовалось что-то ещё, крысы только напугались света и разбежались по углам. Но Данте вошёл в азарт. Пораскинув мозгами, он придумал крыс спалить. Наколдовал на ладони огонь. Представил, как огонь этот превращается в шар. Пылающий шар всё разрастался и разрастался. ЧПОК! Данте прицелился и метнул его прямо в крыс. Их шерсть тут же вспыхнула. Завоняло палёным. Через десять минут все крысы превратились в кучку пепла. Это была та победа, которая заставила Данте воспрянуть духом.
Но, хотя Данте и старался не унывать, гнетущая тоска подспудно грызла его. Он думал об Эстелле. Беспрерывно, день за днём, ночь за ночью, каждую минуту. Где же его девочка? Что с ней сделали?
Данте мало что помнил из произошедшего в церкви. Кусок памяти будто стёрли. Вот они с Эстеллой стояли у входа, и он видел над головой жениха чёрную розу. Вскоре подъехала семья Эстеллы, мать угрожала, Арсиеро не мог поставить свою жену на место, а бабушка Берта произвела приятное впечатление на Данте. Позже они с Эстеллой зашли в церковь и ему стало плохо. И дальше — полный провал. Туман рассеялся, когда он очнулся в кольце из разъярённой толпы и четырёх жандармов. Все лица смешивались в одну массу, перед глазами плясали цветные круги, и единственное, что врезалось в память чётко — это безумное лицо Эстеллы, которая, прорываясь сквозь толпу, тянула к нему руки. И опять провал.
Что же с Эстеллой? Неужто и её где-то мучают? От мысли об этом Данте хотелось кричать. Он бы жизнь отдал за эту девушку, он бы позволил содрать с себя всю кожу, только бы её не трогали.
А накануне произошло и вовсе нечто странное. Он был прикован к стене уже вторые сутки, а вчера тюремщику ещё вздумалось избить его хлыстом так, что и тело, и лицо покрылись кровавыми рубцами. Если бы после ухода стража, раны магическим образом не затянулись сами, юноша уже давно бы истёк кровью. Но главным было не это. Колечко, скрученное из эстеллиных волос, пульсировало на пальце, будто забирало всю боль в себя, и во время экзекуции Данте ни разу не вскрикнул. Из кольца лились солёные капельки и, попадая Данте на кожу, они останавливали кровь. Данте вспомнил слова Тибурона: они с Эстеллой будут чувствовать друг друга при помощи этих колец. Значит, его девочке тоже было плохо. Данте мысленно просил её успокоиться, но кольцо источало слёзы до тех пор, пока тюремщик не прекратил размахивать хлыстом.
