— А себя ты считаешь святой, да? — огрызнулась Мисолина. — Я отношусь к тебе также плохо, как и ты ко мне. Ты махровая эгоистка, сестрёнка. Ты всегда заботишься сначала о себе, потом о себе и опять о себе, но изредка снисходишь до других.
Эстелла захохотала так, что с неё слетела шляпка. Тёмные локоны игриво рассыпались по плечам и спине. Девушка поймала шляпку и, встряхнув волосами, нахлобучила её обратно.
— Мда... а ты нисколько не изменилась, всё такая же невыносимая. Ладно, я не хочу ссориться, — примирительно сказала Эстелла. Убеждать Мисолину в чём-либо — себе дороже. — Мы с тобой никогда не были близки, да и навряд-ли будем, но предлагаю пойти ко мне домой. Глупо разговаривать посреди дороги.
Мисолина, кивнув, последовала за сестрой. «Ну и видок у неё», — Эстелла украдкой рассматривала уставшее лицо Мисолины. Они залезли в экипаж и, спустя четверть часа, уже стояли у замка Рейес.
— Хорошо ты устроилась, — завистливо выдала Мисолина, заходя внутрь.
Эстелла угрюмо промолчала. Знала бы Мисолина в каком аду она живёт, зависть встала бы ей поперёк горла. Хотя она же всегда радовалась чужим несчастьям. Вряд-ли что-то изменилось.
Маурисио всё ещё отсутствовал, что Эстеллу и обрадовало, и насторожило. А вдруг он что-то задумал против Данте? Он же знает про него всё, он сам сказал. Может, Маурисио выяснил где Данте сейчас и отправился его убивать? От этих мыслей по спине Эстеллы побежал холодок. Данте явно уже запытали и убили, а она тут нянчится с Мисолиной. Если бы она знала где Данте, она бы всё бросила и побежала к нему!
Когда Эстелла и Мисолина зашли в дом, Мио кинулся им навстречу. Мисолина взвизгнула, отстраняясь (она не любила животных).
— Это мой питомец, его зовут Мио, — объяснила Эстелла, гладя лисёнка. Тот блаженно урчал. — Не бойся его, он очень ласковый, но если ты его обидишь, он отгрызёт тебе руку или ногу, — добавила она злорадно, вспомнив нападение Мио на Маурисио.
Мисолина не ответила, хмуро косясь на зверька, и так и не подошла к нему.
Чола подала обед, состоящий из морепродуктов и нескольких видов овощных и фруктовых салатов, которые обожала Эстелла. Мисолина никогда жизнерадостностью не отличалась, а сейчас и вовсе напоминала убийцу, выжидающую жертву, такое у неё было злобное лицо. И обед прошёл в молчании.
Традиционный послеобеденный чай в гостиной, однако, развязал Мисолине язык. И первое, что она сделала, — посмеялась над новой привычкой Эстеллы. Последняя пила чай, закусывая его ледяным мороженым — мода, которую Эстелла привезла из столицы. Горячий чай со льдом, с мороженым или с замороженным желе пили в особняке дяди Ламберто, как сами его обитатели, так и их гости. Мисолине эта идея показалась варварской, поэтому она долго хихикала, прикрываясь куском мармеладного торта.
— Вот ты говорила, что у нас с тобой нет ничего общего, — произнесла она, отставив фарфоровую чашку. — В основном нет, но кое-что нас связывает: мы с детства жили под гнётом человека, который жаждал нашей смерти.
— И что это значит? — приподняла бровь Эстелла.
— Я имею ввиду эту мегеру, нашу мать, — голубые глаза Мисолины сверкнули металлическим блеском. Она была полна ненависти, и это удивило Эстеллу, ведь Мисолина всегда хорошо относилась к матери.
— А не ты ли хотела быть похожей на неё? Что-то изменилось?
— Да, изменилось! — тоненько визгнула Мисолина. — Тётя Хорхелина перед смертью раскрыла мне глаза. Она боялась, что мама её убьёт. Это превратилось у неё в паранойю. И я не удивлюсь, если Роксана действительно приложила ручку к её смерти.
— Бред! — возмутилась Эстелла. — Мама не ангел, да, но... Я ведь тоже думала, что она убила папу. Но это неправда. Это были домыслы бабушки.
— Наша мать — чудовище! — зло шмыгнула носом Мисолина. Распалившись, она забыла, что разговаривает с Эстеллой, которую всегда терпеть не могла. — Мама даже свечку мне поставила за упокой, прямо в моей комнате и перемотала мой портрет чёрной лентой. Она сама мне сказала в лицо, что желает мне всего наихудшего. Она считает, что ни я, ни ты не должны были рождаться. А я всегда хотела соответствовать ей, её происхождению и положению в обществе. Я хотела быть достойной дочерью для неё, чтобы она гордилась мной. Но мама никогда меня не любила, — Мисолина вдруг расплакалась, но, взглянув на Эстеллу (та сидела с каменным лицом), с яростью размазала слёзы по щекам. — Я хотела быть такой же, как мама: красивой, утончённой, властной. Она была моим идеалом, но я не знала, что она чудовище. Получается, я хотела стать копией чудовища. Но ведь я не специально. Я не мечтала быть плохой, просто я думала: то, как она ведёт себя — это хорошо, и я должна вести себя также.
— Но Мисолина, — Эстелла фыркнула, таким абсурдом показалась ей речь сестры, — мама не объект для подражания. Неужели ты только сейчас это поняла?
— Нет, не только сейчас. Я это поняла в день смерти тёти Хорхелины. Она умерла у меня на руках и рассказала мне об истинном лице Роксаны.
