Отложили нашу поездку с гуманитаркой на пару суток – Миша уехал за земляком, чтобы привезти его домой. Юра Мамонтов как раз собирался через месяц в отпуск, а теперь вот не сам приедет, а привезут… Месяц, всего месяц минул, как расстались на окраине Рубежного у разбитого завода «Заря». Это здесь он порой тянется чуть ли не до бесконечности, а там, на фронте это целая жизнь, спрессованная в одно мгновение. Жизнь, которая может оборваться внезапно каждую минуту, каждую секунду, каждое мгновение. У Юры оборвалась тоже внезапно…
Разные бывают встречи, а на фронте тем более, чаще мимолётные, порой цепляющие, иногда проходящие, но всё равно высвечивающие суть человеческую. Она там наружу, не спрячешь за званием, должностью, бронзулетками. Не говорю уже о сафари-турах туристов – депутатов, чиновников и иных «посвящённых»: с этими и так всё ясно изначально.
В бригаде познакомились с Сохатым. Это позывной. Он высок, мосласт, с длинными руками, возрастом за полтинник, в бронике и разгрузке. Взгляд карих глаз с прищуром, пытливый, щупающий, голос глуховат, но густой. Чувствуется сила и уверенность. Может, и грубовато лицо, но бабам наверняка нравится: сила чувствуется, уверенность, мужество. За таким жизнь как у Христа за пазухой. Эдакий Бельмондо в зрелые годы.
Когда мы подошли к нему, он чаёвничал, сидя на садовом пластмассовом стуле в углу двора: сам насобирал травы степные донбасские, высушил, хранил в противогазной сумке. На перевёрнутом снарядном ящике под разлапистой вербой разложил на тряпице привезённые нами галеты и расставил кружки, в которые тоненькой струйкой разливал янтарный напиток.
Он сразу же пресёк все попытки перевести разговор на проблемы бригады: что имеем, тем и воюем, как можем. Ему пустые балачки в тягость: жаль времени потраченного, поэтому расходует его экономно, как будто стреляет не очередями, а одиночными и точно в цель.
Он помладше меня, но такому подчиняться не грех. Есть что-то такое в его взгляде: пронизывающее, выворачивающее и просвечивающее, как рентгеном видит насквозь. В девяностые Сохатый разбойничал: ощипывал новых нэпманов, но не сам, конечно, а его нукеры. И не беспредельничал – по понятиям жил.
К концу правления царя Бориса поднялся, легализовался в авторитетного бизнесмена, стал депутатом, но не затянуло. Говорит, что устал от фальши и волчьих оскалов «друзей», а в забродившем вольницей четырнадцатом году занесли его вольные весенние ветры в Луганск, бурлящий, кипящий, протестный. Сначала присматривался, принюхивался, как гончая с верхним чутьём, а потом хватанул кураж и бросился в водоворот – взяла своё русская бунтарская натура.
– Понимаешь, я, когда осенью вернулся домой – заскучал, затосковал, заплесневел будто. Бога для себя открыл, в храм пошёл, да недолго пробыл там: видно, не нашёл своего батюшку. Зато к книгам божественным потянуло, читал их вдумчиво, с карандашом, и в тетрадь выписывал мудрости всякие. Бизнес сыну отдал, на второй срок избираться не стал – ненужная говорильня тщеславных индюков да гиен, готовых друг другу горло перегрызть. Да и вообще, в бизнесе дружбы быть не может, каждый старается тебя поиметь. Собрал пацанов с улицы и загнал их в спортзал. Не просто в качалку – там мозги не нужны, а через книги пошёл – приучил их читать и сам проверял прочитанное.
Сохатый пододвинул кружку с крепким чаем, пощупал взглядом закат и продолжил:
– Когда СВО началась – будто пружину выбило. Веришь – захлестнула волна гордости: неужто халдеями быть перестаём? Мы ж шапку завсегда ломаем и норовим согнуться в поклоне перед барином. Я по-божески лавочников данью обкладывал – двадцать процентов с прибыли. У меня аудитор дотошный был, бухгалтерию каждого отслеживал до копеечки и вышколил их, отучил утаивать.
Глоток, затяжка сигаретой, опять глоток, но долгий, с прихлёбом.
– Ребята у меня нормальные из спортзала в жизнь вышли, с мозгами, не чета мне в молодости. Кто-то сам в армию пошёл, кого-то мобилизовали, а я усидеть не смог: мои же мальчишки воюют, а я что? В «Вагнер» не пошёл – староват я бегать да ползать, к тому же мне эта уголовная субкультура не глянулась, для «шестёрок» не гожусь – перерос. Записался в армейскую ЧВК – что-то среднее между «вагнерами» и Красной армией. Перед этим всё-таки в Молькино смотался, две недели попыхтел, навыки освежил, новые прибрёл. «Вагнера» по подготовке мастера непревзойдённые. Короче, пришёл в отряд весь из себя, снаряга классная, разгрузка натовская, броник китайский – ну Рэмбо, да и только. А меня такого хорошего во взвод обеспечения засунули. Я, конечно, пальцы веером, но мне простенько так объяснили: сначала раненых вытащите с передка, а потом мы тебя в самые что ни на есть герои определим.
Сохатый смеётся:
– Я даже представить не мог, что самое тяжкое, пожалуй, это «трёхсотых» вытаскивать. Бывает, что за одним пойдёшь – троих потеряешь. Нынешняя война по сравнению с четырнадцатым годом – небо и земля. Тут как голый на площади – беспилотники видят тебя, только что на зуб не пробуют.
