О жесточайших боях в марте сорок третьего на территории области известно мало – ну не любят наши историки говорить о поражениях, хотя бойцы сражались отчаянно, цепляясь буквально за каждый метр, нередко схлестываясь в рукопашной, как в том же Староселье, где в окружении дрался полк 206-й стрелковой дивизии. Щедро тогда выкосила смерть её ряды, разбросав косточки солдатские по полям да лесам. Так и лежат они там доныне не погребенными по христианскому обычаю. И Галина Михайловна Радченко, энтузиаст и человек редкостной душевной доброты, находит их вместе с местными школьниками и хоронит в братских могилах.
Весенняя оттепель, напитанный талой водой снег, вода в колеях, смешанная с грязью, а многие бойцы в валенках – сил нет даже ноги вытащить из этой вязкой каши, а тем более идти.
Брёл по улице солдат, еле переставляя ноги. То ли от своих отстал, то ли хотел из села выбраться, а за околицей уже раздавались редкие винтовочные выстрелы отходящего арьергарда, заглушаемые длинными автоматными очередями…
В центре села его догнал офицер верхом на лошади, что-то сказал, потом достал пистолет, выстрелил и, стегнув нагайкой лошадь, помчался прочь. Убитого им солдата местные наспех похоронили в воронке у кладбищенской ограды. Кто был этот офицер, какого рода-племени, и кем был солдат – неведомо, только вот такой самочинный трибунал отнюдь не был редкостью.
Наши оставляли село с боем – ожесточённым, беспощадным, переходящим в рукопашную. Пленных немцы не брали, да никто и не сдавался. Несколько погибших похоронили в той же воронке, что и застреленного офицером солдата, остальных на выгоне. При въезде в село слева в лесополосе отступавшие бойцы наспех присыпали землей погибшую медсестру – ни фамилии, ни звания, только имя – Люба, а через дорогу в логу в окопчике нашёл покой наш разведчик, срезанный пулемётной очередью. Там его, безымянного, и похоронили. Говорят, что на этом месте дикая груша выросла.
На рассвете шестнадцатого марта на окраине села немцы нашли истекавшего кровью тяжелораненого майора. Он не мог застрелиться, как значилось в боевом донесении о его гибели – в пистолете не осталось патронов. Подошедших немцев он попросил: «Коммунист я, офицер, плен – позор для меня, лучше застрелите».
Немецкие солдаты выполнили его последнюю волю, а потом приказали старику из крайней хаты похоронить майора. Внук того самого старика рассказывал, что то ли отнесли офицера к кладбищу и положили в ту самую воронку, где покоился солдат, то ли выкопали новую могилу на выгоне, куда положили тела ещё нескольких погибших солдат, но точно он уже не помнит. Помнит лишь из рассказов деда, что дно могилы устелили соломой, а тела сверху накрыли дерюгой. Документы забирать не стали: вернутся наши, будут перезахоранивать, вот тогда сами и заберут. Только запомнили фамилию майора с орденом Красной Звезды на гимнастерке: Блохин.
Село освободили только седьмого августа, но не до перезахоронений было: живые дальше пошли, погибших при освобождении села местные похоронили на выгоне. Пройдут годы и на братских могилах поставят памятники. Как оказалось, ненадолго.
5 ноября 1967 года, за два дня до государственного тогда праздника Великой Октябрьской революции, ночью в селе Староселье по распоряжению председателя сельского Совета Кравченко разрушили памятники и сровняли с землей две братские могилы. Когда днём пригнали трактор и зацепили первый памятник тросом, то выбежали сельчане, бросились под гусеницы и не дали свершиться злодейству. Вот тогда ночью, словно тать, и сделал свое чёрное дело председатель. И тракторист нашёлся за бутылку самогона. Из местных.
Видел фотографии – ухоженные были памятники, с табличкой памятной и звездой.
Поутру облетела село весть о кощунстве, и плакали сельчане: мужики, бабы, покалеченные фронтовики, глядя на заутюженные солдатские могилы, словно фашистскими танками последний окоп солдатский. Памятники уничтожили, а вот память людскую вытравить не смогли. И каждый год в день Победы несли сельчане цветы к бывшей братской могиле, клали их просто на землю и просили прощения, что покой своих воинов не уберегли от святотатства.
Сохранился послевоенный акт захоронения: место, количество преданных земле, сведения о том, кому поручено ухаживать за могилой. Есть и акт комиссии под председательством того самого Кравченко уже от 25 ноября 1967 года о том, что останки воинов перенесены (!) в братскую могилу в селе Теребрено (об этом захоронении есть ещё одна не очень приглядная история). Святотатство и ложь слились в экстазе, породив спустя десятилетия циничные отписки.
По весне тракторист утонул в пруду: пошёл в магазин в Грабовское не по дамбе, а прямиком через пруд. Лёд истончал уже, оспинами пошёл, разрыхлился, вот и не выдержал. А может, просто Господь покарал… Кравченко же через год подался на Украину. Насовсем уехал, а в селе поминали его только плохим словом…
Пройдут годы, и уже обезбоженные наследники Кравченко будут уничтожать и звезды, и красные флаги, выхолащивать русское и христианское – культуру, язык, веру, совесть…
