– Господа, дельцы, богатеи с кучей денег. По крайней мере, мы думали, что у них много денег, пока все не рассыпалось, а на поверку оказалось – обычная бумага. Они тут сотнями тысяч жили. Миллионами! Я их много повидал на Хай-стрит, пока магазины были открыты. Столько женщин и всякого народу по мостовой расхаживало – не протолкнуться.
– А где они брали еду и все остальное?
– В магазинах да лавках, как у меня. Когда пойдем назад, Тедди, я покажу, где была моя лавка. Нынешний народ понятия не имеет о магазинах. Витрины из прессованного стекла для них невидаль заморская. Да что там… У меня одно время в лавке полторы тонны одной картошки хранилось. У тебя бы глаза на лоб вылезли, если бы ты увидел мои запасы. Целые корзины груш, дыни, яблоки, крупные орехи, вкуснотища! – в голосе Тома зазвучало умиление. – Бананы, апельсины…
– Какие еще бананы и апельсины? – спросил мальчик.
– Фрукты были такие. Сладкие, сочные, вкусные. Заморские фрукты. Их из Испании, Нью-Йорка и других мест привозили. Пароходами, по-всякому. Со всего мира доставляли, а я продавал их в лавке. Продавал, Тедди! А сейчас вот ходим с тобой, нацепив старые мешки, ищем беглых кур. Люди приходили ко мне в лавку… прекрасные, шикарные дамы, каких нынче и представить себе невозможно, расфуфыренные – спасу нет, и говорили: «Ну, мистер Смоллуэйс, что у вас новенького нонче утром?» Я говорил: «Есть хорошие канадские яблоки, дыни сахарные». Ты представляешь? И они брали. Брали не раздумывая. Скажут только: «Пришлите мне парочку». Господи! Вот житуха была! Столько дел, столько хлопот, каких только вещей не увидишь, авто проезжают, экипажи, пешеходы, шарманщики, немецкие духовые оркестры. Все время рядом что-то происходит, все время! Если бы не эти пустые дома, я бы подумал, что мне все это приснилось.
– Отчего умерли эти люди, дядя? – спросил Тедди.
– Рухнуло все. Жизнь шла нормально, пока не началась война. Все работало как часы. Каждый был при деле и доволен, любой человек мог каждый день поесть досыта.
Том наткнулся на недоверчивый взгляд.
– Любой, – с нажимом повторил он. – Если никуда больше не брали, можно было пойти в работный дом, получить миску горячего супа – баландой его называли – и кусок хлеба. Такой хлеб нынче никто не умеет делать – настоящий белый хлеб, государственный.
На время старик погрузился в приятные воспоминания о гастрономических деликатесах.
– Маринованный лосось, – шевелил он губами, – в уксусе… голландский сыр… пиво! И трубочка с табачком.
– Кто всех этих людей перебил? – наконец спросил Тедди.
– Война была. С войны все началось. Загремело, загрохотало… Но война не так уж много народу погубила, только все перевернула кверху тормашками. Лондон разбомбили и сожгли, все корабли на Темзе потопили – мы несколько недель смотрели, как оттуда валят дым и пар. На Хрустальный дворец тоже бомбу скинули, все разнесли вдребезги, железные дороги и прочее разгромили. Здоровенные штуковины – больше пятидесяти вместе взятых домов, больше Хрустального дворца – летали по воздуху, колошматили друг друга, а с них на землю только мертвецы сыпались. Жуть! Но дело не в убитых, а в том, что все остановилось. Все позакрывалось, Тедди, деньги пропали, а если у кого они и сохранялись, на них ничего нельзя было купить.
– Как все-таки умерли люди? – не отставал Тедди.
– Я же говорю: все остановилось. Вдруг деньги куда-то подевались. Ввели чеки – бумажки такие, а на них что-то написано, их принимали вместо денег. Все было терпимо, пока их давали клиенты, которых ты лично знал, а потом вдруг фальшивые начали появляться. У меня три чека застряли, с двух я даже сдачу дал. Потом и бумажки по пять фунтов перестали принимать, а за ними и серебро. Золота, хоть в лепешку расшибись, невозможно было достать. Оно лежало в лондонских банках, а банки все подчистую разбомбили. Все разорились. Работу потеряли. Все до единого!
Том замолчал, пытливо глядя на своего слушателя. Умное лицо мальчика выражало безнадежное замешательство.
