Лейтенант стоял в галерее и смотрел в бинокль еще долго после того, как сумерки и расстояние поглотили обломки «Барбароссы». В каюту он вернулся необычайно молчаливым и задумчивым.
– Наступили суровые времена, Смоллуэйс, – наконец заговорил Курт. – После таких вещей начинаешь смотреть на войну по-другому. Множество людей трудились, чтобы построить «Барбароссу», и на борту тоже служили люди – таких не каждый день встретишь. Альбрехт… там был человек по имени Альбрехт… он умел играть на цитре, импровизировать. Не могу его забыть… Мы с ним близко дружили, как умеют дружить только немцы.
На следующую ночь Берт проснулся от сквозняка, продувавшего темную каюту. Курт говорил сам с собой по-немецки. Его слабо различимый силуэт маячил на фоне иллюминатора; лейтенант отвинтил болты, открыл створку и выглядывал наружу. Ему на лицо падал холодный, чистый, бледный свет, отбрасывавший чернильные тени высоко над землей и нередко выступающий предвестником рассвета.
– Что это за шум? – спросил Берт.
– Тихо! Разве вы сами не слышите?
Тишину то и дело нарушал грохот орудий: один-два выстрела, потом перерыв, после чего быстро следовали три новых выстрела.
– Господи! – воскликнул Берт. – Пушки!
Он мгновенно подскочил к лейтенанту. Дирижабль был все еще очень высоко, море внизу скрывала тонкая пелерина облаков. Ветер улегся. Посмотрев в направлении, которое Курт указал пальцем, Берт смутно различил сквозь бесцветную дымку красное свечение, затем резкую алую вспышку и неподалеку от первой – вторую. Вспышки как будто происходили бесшумно, но через несколько секунд, когда уже надоедало ждать, слышались запоздалые удары. Бум! Бум!
По кораблю прокатился сигнал горна. Лейтенант резко выпрямился, что-то возбужденно произнес все еще на немецком и направился к двери.
– Да что случилось-то? – возопил Берт. – Что это было?
Курт на мгновение задержался на пороге – черный силуэт на светлом фоне.
– Никуда не уходите, Смоллуэйс. Сидите здесь, ничего не предпринимайте. Мы вступаем в битву, – объявил он и ушел.
Сердце Берта неистово заколотилось. Ему почудилось, что воздушный корабль завис над ведущими морской бой кораблями. Что сейчас предпримет дирижабль? Спикирует, как ястреб на цыплят?
– Господи помилуй! – в ужасе прошептал он.
Бум! Бум! Вдали мелькнули новые красные вспышки орудий, стрелявших по первым вспышкам. Он заметил разницу в поведении «Фатерланда» и не сразу понял, что двигатели сбросили обороты до едва слышного постукивания. Берт высунул голову из иллюминатора – она едва пролезла в отверстие. В темном небе другие воздушные суда тоже притормозили и почти не двигались.
Зазвучал новый сигнал горна, передаваемый с корабля на корабль. Погасли все огни. Воздушные суда превратились в темные туши, едва различимые на фоне темно-синего неба с редкими звездами. Дирижабль долго, почти бесконечно висел на месте, затем послышался звук закачиваемого в баллонет воздуха, и «Фатерланд» начал очень медленно спускаться к облачному покрову.
Как Берт ни крутил головой, он не мог различить, следуют ли за ними остальные корабли: их скрывал нависающий бок газового отсека. Это коварное бесшумное снижение захватывало воображение Берта на подсознательном уровне. На мгновение темнота сгустилась, исчезла последняя бледная звезда у горизонта, и он ощутил холодное дыхание облаков. Неожиданно вспышки внизу обрели четкую форму языков пламени. «Фатерланд» прекратил снижение и, словно наблюдая за происходящим, сам вроде бы никем не замеченный, завис под слоем ползущих облаков примерно в тысяче футов над местом схватки.
За ночь характер ожесточенного сражения и отступления изменился, оно вступило в новую фазу. Американцы умело подтянули фланги слишком длинной линии кораблей, выстроив их в кильватерную колонну намного южнее зоны, где веером вели беспорядочное преследование немецкие линкоры. Затем американцы, пользуясь предрассветной темнотой, взяли курс на север с намерением пройти сквозь боевые порядки немцев и атаковать флотилию транспортников с припасами для воздушного флота, державшую курс на Нью-Йорк. После первого боевого контакта двух эскадр многое изменилось. К этому времени американский адмирал О'Коннор располагал полной информацией о воздушных кораблях Германии и больше не оглядывался на Панамский канал, потому что туда, согласно полученному им донесению, со своей базы в Ки-Уэст пришла флотилия подводных лодок, а «Делавэр» и «Авраам Линкольн», два мощных современных корабля, уже находились у Рио-Гранде на тихоокеанской стороне канала. Однако в ходе маневра на «Саскуэханне» взорвался котел, и восход солнца застал этот корабль так близко от «Бремена» и «Веймара», что те немедленно открыли по нему огонь. Оставалось либо бросить «Саскуэханну», либо ввести в бой всю эскадру. О'Коннор выбрал второе. Бой отнюдь не выглядел безнадежным. Немцы, имея численное превосходство и более высокую огневую мощь, растянулись в линию длиной до сорока пяти миль, и семь американских кораблей вполне могли пощелкать их один за другим, прежде чем те соединились бы в группу.
