— Мы рады, — снова обратился к Сигтрюгру Хротверд, — зная о смерти твоей королевы, предложить тебе в невесты леди Эдгиту, возлюбленную дочь Эдуарда, короля англов и саксов.
И Этельстан провел Эдгиту меж скамей, на которых сидели люди, изумленные не меньше меня. Эдгита стала жертвенной коровой, невестой, скреплявшей договор, и я увидел потрясение на лице Сигтрюгра, начавшего понимать, что происходит. Однако вряд ли он понимал оскорбительность этого предложения. Эдуард отдавал ему старшую дочь, но большая часть Уэссекса считала ее незаконнорожденной.
Хротверд признал ее ребенком Эдуарда и даже назвал возлюбленной дочерью, весьма расширив этим толкование слова «любовь», но не назвал принцессой. И она была старовата для брака, даже слишком, уже далеко за двадцать. Королевский бастард, нежеланная девочка, помеха, и теперь ее, вероятно, притащили из какого-то монастыря, чтобы выдать за короля Нортумбрии, которого рано или поздно все равно убьют саксонские мечи. Неудивительно, что многие ухмылялись, а то и смеялись в открытую, глядя, как Эдгита идет навстречу своей судьбе.
Но она станет королевой, Сигтрюгр принесет присягу, священники окрестят его прежде, чем запрягут в одну упряжь с жертвенной коровой, и Нортумбрия будет покорена.
Взамен Нортумбрия может похвастаться лишь нежеланной женщиной да лысой головой Гримбальда, торчавшей на копье во дворе королевского дворца.
А Эдуард получил мирный договор.
Сигтрюгра крестили в тот же полдень и женили двумя часами позже. Обе церемонии прошли в высокой церкви Тамворсига, чтобы как можно больше народу увидело его унижение. Церковь построила Этельфлед, и я вспомнил, как ворчал, что лучше бы она тратила серебро на копья и щиты. Тот спор я, конечно, проиграл, и теперь, под ясным весенним небом, в церковь набилась толпа, желающая посмотреть на Сигтрюгра. Его обрядили в белую покаянную хламиду и велели лезть в огромную бочку, наполненную водой из реки Там, хотя епископ Хротверд, настоявший, что сам проведет обряд крещения, плеснул туда воды из маленькой склянки.
— Эту воду, — объявил он, — доставили из самого Иордана, реки, где крестился наш Господь.
Я задался вопросом, сколько он заплатил за склянку, скорее всего, наполненную в каком-то заросшем монастырском пруду. Сигтрюгр, предусмотрительно отдавший амулет-молот мне на сохранение, во время церемонии выглядел смущенным и добродушно позволил окунать свою голову в воду под пение хора и молитвы Хротверда. Под конец ему вручили серебряный крест, который он послушно повесил на шею.
Крест оставался на месте, когда он женился на Эдгите, но теперь на нем была корона и алый плащ, подбитый мехом — подарок принца Этельстана. После свадьбы Сигтрюгра с невестой препроводили в их покои, и больше в тот день я его не видел.
На следующее утро я послал гонца в дальнюю усадьбу, где ждали мои люди, и к полудню мы уже ехали на север. Сигтрюгр забрал свой молот и демонстративно повесил на шею. Крест куда-то исчез.
— Уверен, что ты хорошо провел ночь, мой король, — съехидничал я.
— Я плохо спал, — буркнул он.
— Плохо?
— Несчастная сучка всю ночь ревела.
— Уверен, что от радости.
— Она до сих пор девственница.
— До сих пор?
— Да.
Я прекратил его поддразнивать.
— Я знал ее ребенком, — сказал я, — и уже тогда она была умна. Уверен, что умна и сейчас. Она будет давать тебе хорошие советы.
— К Хель ее советы, — рявкнул он. — Лучше бы принесла приданое.
— А что, его нет?
— Она сказала, что я получил самое лучшее приданое, дар вечной жизни. Набожная сучка.
Эта набожная сучка сидела верхом на сером мерине, подаренном братом, и похоже, ей было неудобно, несмотря на то, что служанка выстелила седло толстой шерстяной тканью. По обе стороны ее окружали священники. Один, отец Эдсиг, ее духовник, маленький, беспокойный юнец, испуганно поглядывавший на воинов вокруг. Другой, отец Амандус, крещеный датчанин, был назначен капелланом Сигтрюгра, чем, видимо, и объяснялся его недовольный вид.
Я немного придержал Тинтрига, потом пришпорил и оказался между Эдгитой и ее исповедником.
— Госпожа, — поприветствовал я ее.
Она печально улыбнулась.
— Лорд Утред.
— Много лет назад, госпожа, — сказал я, не обращая внимания на неодобрительный взгляд отца Амандуса, — ты частенько играла в моем имении в Фагранфорде.
Самое крупное из моих мерсийских поместий находилось теперь в пораженных проказой руках архиепископа Вульфхеда, который, как говорят, близок к смерти — плохая весть для борделей Херефорда.
— Я помню Фагранфорду, — ответила Эдгита, — ты всегда был добр к нам. — А отец Кутберт еще жив?
— Жив, госпожа, но он слеп, а теперь еще и стар. Хотя по-прежнему крепок. Он будет рад с тобой встретиться, если посетишь Беббанбург.
— Кто такой отец Кутберт? — с подозрением спросил священник-датчанин.
— Беббанбургский священник, — спокойно ответил я. — Половина моих людей христиане, им нужен священник. — На лице отца Амандуса отразилось подозрение, но он промолчал. — А еще отец Кутберт поженил родителей королевы Эдгиты, — продолжил я, — и с тех пор вынужден скрываться от врагов.
