— А мне наплевать, что долг призывает тебя! — выкрикнул Герман. — Какой ещё к чёрту долг? Вспомни, что произошло с тобой в прошлый раз. Ты чуть не погибла, — задыхаясь от негодования, произнёс он. — И сейчас я не позволю тебе уйти.
— Увы, Герман, — спокойно промолвила та. — Я должна уйти. Хочешь ты этого или нет, но я всё равно уйду.
— Значит, на моё мнение и мои чувства тебе наплевать?
Геноконцентрат пристально посмотрела на него.
— Прости, но я должна это сделать, — проговорила Зей-Би после долгого молчания, и её глаза выразили глубокую душевную боль.
— Но почему? Почему, Зей-Би? — смягчив тон, повторял Мельсимор.
«Долг», — хотела было сказать сэли.
— Я должна уйти и это наилучшее решение, к какому я могла прийти. Так будет лучше…
— Лучше? Для кого?
— Лучше для всех. Для всех нас! Поэтому не пытайся отговорить меня. Давай расстанемся хорошими друзьями, — сказала сэли, протягивая руку.
Рука её повисла в воздухе.
— Как хорошие друзья? — уязвлённо сказал он. — Разве мы только друзья? Разве я для тебя ничего не значу?
— Значишь. Я же сказала, что для меня ты друг и притом очень хороший, говоря это, геноконцентрат почувствовала, что лжёт. Однако ей не составило труда подавить в себе это чувство.
— Хороший друг, — с горечью повторил Герман и, подойдя к сэли ещё ближе, положил руки ей на плечи. У него перехватило дыхание. Глаза отуманили слезы. Возможно, для тебя я друг, но знай, что для меня ты есть и будешь той, которую я люблю.
Зей-Би вздрогнула, услышав это слово, значения которого она не знала. Однако чувство, которое охватило всё её существо, должно быть, было тем, что ощущал её «хороший друг». Ноги сэли стали ватными, и она потеряла ориентацию во времени и пространстве. Она внимательно посмотрела в карие глаза человека, стараясь там найти ответ на мысли, гложущие её разум. Однако мысли Германа были ещё более нелогичными и сумбурными. Они застыли в таком положении с минуты две, и только монотонный знакомый голос смог вывести Зей-Би из состояния оцепенения.
— Зей-Би, очнись. Приди в себя, Зей-Би, — просил он, впервые фиксируя те чувства, которые владели ныне геноконцентратом. — Зей-Би, очнись, — твердил бдительный помощник.
— Прости, прости меня, Герман, — проговорила сэли дрожащим от волнения голосом. — Но я не смогу стать тем, кем ты хочешь видеть меня…
— По-че-му? — жалобно протянул человек.
— Я не могу, — сказала она с такой болью, что человеку стало не по себе. Я… — «я — геноконцентрат, не могу и не должна жить чувствами», — хотела она сказать, но слова застряли у неё в горле. — Я должна уйти, — наконец собравшись с духом, вымолвила она.
— Должна уйти… — как эхо повторил Герман, и его руки, как подбитые крыла, упали с её плеч.
Его лицо сделалось суровым, а в глазах сквозила холодная ненависть.
— Ну что ж…. Если моя любовь для тебя ничего не значит, если тебе наплевать на чувство любви, значит, ты не достойна, чтобы тебя любили.
Лицо Зей-Би побелело, но она не могла опровергнуть это оскорбительное обвинение. В его словах таилась истина, которую, даже не подозревая об этом, он нашёл, а истина была в том, что она, Зей-Би, была геноконцентратом и в её понятии не было места чувству любви. «Подчинение» — вот что стояло во главе её существования. Ей были чужды земные чувства, но слова, сказанные человеком, будто кинжал вонзились в её сердце. Да, ей открылась неведомая грань человеческого бытия и жизни и только теперь она осознала сущность своих поступков и действий. Геноконцентрат, не чая того, ранила сердце человека, и, осознав это сейчас, почувствовала то, что люди называли угрызениями совести. Ведь её создали, чтобы помогать человечеству, а не вредить ему. Это «прозрение» причиняло боль её разумному существу, где все функции были «разложены по полочкам». Глаза Зей-Би, обычно лучившиеся жизненной энергией, вмиг потускнели.
«Да, человек, ты снова одержал верх, ты снова победил, — подумала она с горечью. — Ты совершенство! Ты мой творец, а я лишь твоё подобие, лишённое чувств и прав. Я — геноконцентрат, созданный, чтобы служить и охранять тебя».
Зей-Би отвела взгляд в сторону, чтобы не дать человеку заметить её боль.
— Прощайте, сэр Мельсимор, — бросила она через плечо и выбежала из кабинета.
На сей раз Герман не кинулся догонять её. Его самолюбие было слишком уязвлено. Долго стоял он, неподвижно смотря на открытую дверь, откуда выбежала его возлюбленная.
— Прощай, зеленоглазая тайна моя… — прошептал он.
