Подростки шастали в толпе людей, опуская в их карманы сложенные листочки. В школе царил полумрак, две керосиновые лампы не могли осветить больших помещений, к тому и дым столбом стоял от выкуренных самокруток. Многие тянулись в карманы за табаком, обнаруживали листовки, подсвечивая спичками, что это, отходили, уединялись и читали.
Заложив ногу за ногу, склонив голову на мех гармони, выводил рулады Смольский. Полька сменялась вальсом, дальше шел краковяк, танцевали месяц, венгерку, семеновну, страдания с припевками. Молодежь всегда есть молодежь, хочется ей веселиться.
Многие парни заметно порозовели, видно предусмотрительно захватили что-то с собой. Раздольные припевки получались у Владика Смольского. Он уже и в пляску рвется, а себя сменить просит Яську Луцевича. Отменный гармонист был Ясь. Хорошей души человек. В мире и согласии жили мы с ним, арендуя землю у Ивашки в Смоловом. А теперь, когда моя семья оказалась в затруднении, лишилась земли и преследовалась, эта семья с чувством отозвалась на мою беду.
Яська играл барыню. Смольский с припевками выплясывал, вызывая в круг то одну, то другую красавицу. Вскоре явилась и остальная полиция. Вошло и начальство. Пошел плясать и Мишка Дробыш, служивший в полиции. Вел себя он как-то странно. Мог отмочить такое, что диву даешься: полицай ты или нет. Соня моя поставила себе цель, чтобы Смольский, а не кто другой, исполнил ее частушку. Но как ее передать. Открыто нельзя, только в карманы брюк, потому что пиджак повесил на гвоздик, пляшет в рубахе. Как подкинуть ему эти пару столбиков?
Но вот прошмыгнули Жорик со своим другом Шуркой Апанасовым. Довольны, им что-то, видно, удается.
— Как дела? — спрашивает Жорка. Соня молчит. У нее не все сделано. Листовки переданы в надежные руки, их уже читали, но частушки не прозвучали.
— Давай сюда, — говорит Георгий.
— Только Смольскому, — ставит она цель.
— Хорошо, будет исполнено, — отвечает он и снова ныряет в толпу, за чужие спины. Лучше всего получалось у Шурки. Вот ему-то и передал листок Жорка.
— Напляшется гармонист и присядет отдохнуть, вот тогда и вручим. Вишь, и у Яськи уже струйки по лицу, выдохлись оба, остановятся. Надо присесть на лавку и ждать у гармошки. Тут он и подставит свой карман.
Вскоре записка была у Смольского. Обливаясь потом, полез в карман за платком, достал, уронил записку. Поднял, читает. Но, видно, ничего сразу не понял. Прочитал еще раз, улыбнулся — видно дошло. Этот сорви-голова не удержится, отрапортует по всем правилам. Но он не спешит сменить Яся Луцевича. Вышел на улицу прохладиться. Соня все глаза просмотрела. Но вот входит в школу, берет гармонь и как ударит сходу «Семеновну» да еще и припеваючи:
Музыкант был в ударе. Гармонь делала свое дело, звала в круг, заводила, кружила голову. Пошли плясать многие. Не удержался и Писарик. Пригласил свою зазнобу Ледю Равин- скую. Статный, видный был мужчина наш староста, но продался фашисту до конца.
Музыка гремела. И тут Смольский переключился и сразу кинул другой танец и сопроводил его частушкой:
Не успел Илясов сообразить в чем дело, как Миша Дробыш выкинул тоже штуку:
Народу было много. Слышать такие смелые частушки было удивительно и приятно. Люди верили в Советскую власть, готовы были за нее бороться. Подняло настроение и то, что кто- то управляет всем этим делом, поддерживает дух у людей, призывает к борьбе.
Шаткое положение становилось в рядах полиции. Многие колебались, случайно оказавшись в ее рядах. Но оставить — боялись. Силен был враг, расправа была бы неминуема. Лишь Илясов, не давал спуску своим подопечным. Сам «под мухой» он мог тоже исполнить такую же частушку, особенно под барабанный бой, которым владел отменно. Но чтобы кто-то? Нет, наказывал. И сейчас влепил Мише Дробышу пощечину: знай, что поешь. Но остановить задорные припевки уже было не возможно. То там, то сям раздавались издевательские смешки над полицаями, а кое-где уже и начали петушиться, задираясь и начав выяснять отношения. А тут еще девичий голос пропел:
Кажется, это был голос Сони Матусевич, старшей дочери Янука, лучшего друга мужа.
Пару овец отвез он в Гресск и выкупил через доверенного человека свою дочь. Она знала, не быть ей в Германии. Но не хотела, чтобы уходили и подруги.
