Убили в те дни и Моисея Прановича. К нему ночью пришли партизаны, чтобы он показал дом старосты. Он и повел. Староста сбежал, а его семья видела Моисея. На второй день его забрали, били, отливали водой и опять истязали. Говорят, избили так, что тело тряслось словно кисельное, замучили звери Моисея Прановича, а с ним еще девушку 18 лет. Ее отец, пастух, принес домой платье. Оно было похоже на платье сестры старосты, они на вечеринке узнали, арестовали девушку, пытали и расстреляли.
Бывший учитель, а ныне староста Николай Писарик, не пожалел молодости своей ученицы, допрашивал с пристрастием и загубил молодую жизнь за один лишь сарафан из награбленных у своих же людей шмоток. Гибли люди, озлобленные волки свирепствовали.
Эти Селецкие полицаи свили себе гнездо в деревне Обчее, все население дрожало, проходя мимо их участка, расположенного в здании бывшего сельсовета. Здесь проходили торжества всеми уважаемый Иосиф Иосифович Коско — наш председатель, мой отец, а также другие активисты, уничтоженные к этому времени гитлеровскими за-хватчиками и их ставленниками.
Перед зданием сельсовета стояла деревянная арка. К праздникам ее украшали зеленью, цветами, опоясывали вереском и гирляндами, здесь вывешивали красивые лозунги и плакаты. Здесь собиралась масса народу, проводились митинги и торжества, награждались передовики производства. На лицах людей была радость, вера в еще лучшее будущее. Коричневая чума опоганила это святое для народа место, превратив арку в виселицу. Здесь казнили мальчишку лет шестнадцати, который с ФЗО пробирался домой в Слуцк, задержанного секретарем волости Баньковским. Расстрелял парня кровожадный Константин Сивец. За что погубили мальчишку, иуды?
Забрали и уничтожили мужчин, но этим все не кончилось. Стали сгонять молодежь для отправки в Германию. Ставилась цель поработить народы, освободить просторы для «Великой Германии», для какого-то особого арийского народа, а по существу для подготовленных и вымуштрованных убийц и вандалов.
Люди смотрели в небо и спрашивали: где ты, Бог? Где ты наш покровитель и заступник?
Набрали нас тогда человек тридцать. Мне шел шестнадцатый год, мама не думала, что и меня возьмут для отправки в Германию, ведь пришли за братом. Но он лежал больной и на сборный пункт полицай повел меня.
Теперь я встречаю этого прихвостня вандалов: отбыл свой срок наказания, живет в Селецке, проходит мимо, смотрит, как волк, слепой исполнитель воли фашистских уродов.
Нас, молодых, везли в неизвестность, в фашистскую Германию… Это было позором. Нигде впоследствии нельзя было сказать, что ты во время войны работал у фашистов. Было время, когда отдельные говорили, мол, надо было бежать, драться с врагом в его же логове. Легко сказать, а на деле все оборачивалось иначе… Уже потом, спустя много времени, разобрались, что в любую войну были порабощенные народы, были пленники.
Да, отдельные пытались бежать! Но куда бежать? К кому? Кругом стоят отряды оголтелых фашистов, даже на нашей территории, казалось бы отдаленной от крупных городов и центров. Люди запуганы, за малейший проступок — расстрел. Это уже потом, со второй половины 1942 года, дело пошло по другому, заявили о себе и подполье и пар¬тизанское движение. А тогда нас человек тридцать под конвоем доставили в Гресск, потом немцы на машинах перевезли в Минск, посадили за проволоку, совсем не кормили. У меня с собой ничего не было, выручала Ольга Сивец. Ей мать дала в дорогу полмешка сухарей. Вот она сама ела по сухарику в день и мне давала.
В Минске всех погрузили в товарные вагоны и повезли до Варшавы. Там в каком-то местечке размещался карантинный лагерь. Ребят поместили отдельно от нас. Мы с ними больше не виделись. Целый месяц валялись на голом полу. Уже был июль 1942 года, а нас кормили похлебкой из неочищенного картофеля, да еще давали раз в сутки кружку кипятка да кусочек хлеба.
По истечении карантина увезли на 200 километров за Берлин в город Гота. Разместили в здании бывшего кирпичного завода. Проволокой отделен мужской лагерь от женского. За проволокой мы могли видеть опухшие, изможденные лица, прикрытые лохмотьями тела. И это еще не пленные, а пленным было куда хуже, к их лагерю никого не подпускали.
На обед подали месиво из старого картофеля. Договорились, чтобы никто не ел. А кто не выдерживал и принимался есть, миску выбивали с рук. Подняли невероятный плач, причитания по родным. Тогда немцы выдали нам по 200 грамм хлеба. Это была победа. И для мужчин наступило облегчение, их тоже больше не кормили сыромятью, от которой они пухли и умирали.
