Правда, нельзя сказать, что питание улучшилось: постоянной нашей едой был суп из кольраби, тыквы, брюквы, капусты, шпинат, картофель в мундире штук по 5—6 и по ложке подливки давали по воскресеньям, а макароны — в большие праздники (Пасха и Рождество). Дважды в день получали мы хлеб, испеченный пополам со свеклой на опилках. Один раз делили килограммовую булку хлеба на десять человек, второй раз эту же булку на 20 человек. Еще десять грамм маргарина и чайная ложка сахара на каждого человека.
На работу ходили обязательно с миской и ложкой. Во время обеда шли в барак, куда привозили суп. Выстраива лись в очередь и каждый подходящий получал черпак супа.
Два раза нельзя было подойти. А если нечто оставалось, то за добавку устраивали драку: мы всегда были голодны.
Работать нас под конвоем с собаками водили на «Вагонфабрику». Проводя через проходную, выстраивали шахматным порядком, чтобы просматривались ряды. До самого снега находились мы в здании для просушивания кирпича, где постоянно гулял сквозной ветер. Выдали нам по два темных одеяла и древесные стружки под бок и голову. Согревались как могли.
Потом переместили в бараки, которые никогда не отапливались, но здесь уже не было сквозняков, ибо были окна и двери. В небольших комнатах на двухэтажных нарах размещалось 20 человек, обязательно разной нацио-нальности. Состав комнат часто меняли, чтобы не сдружились.
Сначала мы ходили в том, в чем приехали из дома, но одежда изорвалась, тогда выдали нам по платью защитного цвета и войлочную обувь на деревянной подошве. Платье выдерживало только одну стирку. Привезли в лагерь кучу разной одежды (верхней), выстроили всех в ряд и по двое запускали в комнату, где каждый должен был выбрать себе два платья. Одежда была разных размеров, ранее она принадлежала женщинам, убитым в концлагерях. Но голой ходить не будешь, приходилось стирать и одевать.
Войлочная обувь до ран стирала ноги, подошва из дерева оыстро изнашивалась, а взамен не давали, так и ходили, сверху войлок, снизу босая нога. Один раз в месяц водили в баню. Гнали нас строем по середине улицы, на тротуар нельзя было ступить. С собой несли мы и одеяла. Нашу одежду и одеяла прорабатывали под высокой температурой в котлах. Волосы смазывали вонючей жидкостью. Потом, когда эту одежду одевали, от нее шел невероятно противный запах. Когда нас вели обратно, то немцы отворачивались, закрывали носы, говорили: «воняют, как свиньи».
Находясь в таких бесчеловечных условиях немецкого рая, мы жили сплоченной одной семьей. И не было никакой разницы, какой ты национальности. Этот вопрос не возникал вообще. Были среди нас три женщины еврейки, но ни у кого даже мысли не было выдать их. Общее горе сплотило людей. Никогда не было воровства. Удавалось некоторым получить полбулки хлеба, иногда рабочие немцы из сельской местности, с которыми приходилось рабо¬тать, давали тайком, угощали кусочками, оставшимися от их обеда, или побольше, но этот хлеб никто не трогал, если даже были голодные, друг у друга ничего не брали.
Работая в ночную смену, когда немцы в 12 часов шли кушать, мы собирались в отведенный для нас комнатушке и пели песни. Да пели с таким чувством, что всех прошибали слезы. Тоска по родине, родным угнетала нас повсе¬часно.
Старшее поколение немцев к нам, Советским гражданам, относилось с уважением, а молодежь ненавидела. Много работало там иностранцев, одни вели себя сдержанно, вторые, как например поляки, кичились своей культурой и цивилизованностью, а мы — русские и белорусы — гордились своей нацией, как бы нас не обзывали, и старались не уронить честь Советского гражданина. Ничего лишнего не позволяли, вели себя скромно, ходили опрятно, хоть и в старье, между собой дружили, и друг с другом о ращались вежливо. Не было ни одного случая, чтобы кого-то ударили.
По-видимому, такое отношение к нам, белорусам и русским, исходило от начальника цеха — обер-мастера. Их было трое. Самый старший носил одну полоску на рукаве, младший три. Начальником — обер-мастером был уже пожилой немец, среднего роста, тучноватый, ходил медленно и важно. Казалось, от его глаза ничего не скроется. И если, проходя, замечал, что русский не работает, то спокойно подходил, беседовал, грозил пальцем и уходил. Но совсем по-другому поступал с подростками-немцами. За разные провинности со всего размаху бил их по лицу.
У этого мастера зять погиб на фронте, дочь — актриса работала на заводе, он, наверное, отлично разбирался в обстановке, боялся возмездия, если русская армия придет в город Гота.
Моя работа заключалась в том, чтобы смеать пыль с десяти станков и два-три раза в день подметать пол. Вот однажды после ночной бомбардировки я забралась за ящики и проспала часа два. Когда проснулась, начальник — за руку и повел к обер-мастеру. Все оставили работу, с тревогой уставились в мою сторону: что-то будет? Я сама струсила, думаю, передадут в полицию, а там всыплют палок. По все обошлось мирно. Обер-мастер что-то на своем языке говорил, лицо его ничего не выражало, а напоследок по-грозил пальцем.
