— И почему только человек не может… — начал он, но замолчал, не закончив вопроса. Потом продолжал: — Почему человек не может взглянуть правде в глаза? Увидеть, что все погибло, кончено, что все твои усилия псу под хвост? Взглянуть и увидеть вещи как они есть и сказать себе: «Ну что ж, значит, так тому и быть»? Сказать и, может быть, почувствовать облегчение и свободу.
Он глянул на меня сверху вниз, и его глаза как-то странно блеснули в сумраке комнаты.
— Ладно, хватит разговоров и забудь все, — сказал он.
И он сделал шаг ко мне. Я знала, что за этим последует.
— Забудь и баста. — С этими словами он сделал еще шаг.
Я знала все, что будет, и поэтому сказала:
— Не надо.
Но он уже обнял меня. Он уронил на пол трость. Я слышала стук. И вот он уже со мной на кушетке.
— Не надо, не надо, не надо, пожалуйста, — твердила я, но все напрасно. Я была буквально в ужасе от того, что он делал, от всей этой растрепанности, растерзанности, от этого срывания одежд и выкручивания рук.
А потом я выкрикнула:
— О я знаю, знаю! Вы просто хотите превратить меня в негритоску — вот чего вам надо, — чтобы я была как те ваши негры в Африке, вам надо замарать меня!
Даже выговорив это, я еще несколько мгновений продолжала бороться. Видимо, он не разомкнул рук, уже ни к чему меня не принуждая. А потом он поглядел на меня странным взглядом, словно я ударила его, ударила беззащитного человека.
Потом я поняла, что силы его неожиданно иссякли. А лицо вдруг стало лицом старика. Чудно было наблюдать, как это лицо, щекастое, с тяжелой челюстью, полнокровное и румяное, лицо человека в последнем всплеске деятельной жизни, вдруг на глазах твоих непоправимо старится. Как будто лет двадцать прошли или проходят перед тобой, спрессованные в одно мгновение.
Его руки поникли. Он глядел на меня, словно впервые видел. Потом поднял левую руку и, не говоря ни слова, махнул ею в жесте осуждающе-презрительном — легкое движение предплечья, говорящее «уйди», но без слов, которые ему, видимо, было трудно выговорить.
А потом он все-таки произнес хрипло, почти шепотом:
— Уходи.
Я тихо, чуть ли не на цыпочках вышла. Поднявшись к себе наверх, я вышла на балкон и стала смотреть на город. Солнце клонилось к закату. Я чувствовала великое спокойствие, умиротворенность и усталость. Потом увидев свое порванное и смятое платье, машинально попыталась привести себя в порядок.
Так я и стояла, глядя, как свет постепенно меркнет. Вдали над ратушей был виден флаг, тот самый, что подняли завоеватели после бессмысленного и тщеславного поступка Мамфорда. В сумерках флаг был как тряпка.
Позже за мной прислали не кого-нибудь, а Долли.
— Сказали, пусть спустится, — возвестила она.
— Спасибо, — поблагодарила я. Да, теперь бояться было нечего. Если только собственного своего безразличия.
— Теперь недолго уж осталось, — сказала Долли, — недолго им распоряжаться: поди сюда, поди туда… Хватит, набегалась! Теперь буду в гостиной сидеть и качаться в качалке и веером из страусовых перьев обмахиваться! Не хуже иных прочих, ей-богу!
Я ничего не ответила.
— И тебе тоже, — сказала она, — недолго старика в постели терпеть осталось!
И поглядела на меня так, словно прочла мои мысли.
— Вот солдаты ихние — дело другое, — продолжала Долли. — Солдаты ведь пришли, знаешь? И принесли свободу. Будешь прямо-таки купаться в ней — хоть купайся, хоть обливайся, как по́том в знойный денек. — Осекшись, она склонила голову к плечу и заглянула мне в глаза. — Солдаты, — сказала она, — неужто не видела? Бравые, такие молодцы…
— Заткнись ты! — бросила я, выбегая из комнаты.
Вернувшись в кабинет, я застала Хэмиша стоящим посреди комнаты. Он указал мне на стул, а потом сухо и безлико объявил:
— Мэнти, настало время тебе уйти.
Я шевельнулась на стуле, и он поднял руку, как бы желая не дать мне сказать. Но слов у меня не было, а невольное движение на стуле было лишь безмолвным возгласом тела. А, вот оно! Я этого не произнесла, я лишь твердо это знала.
Тяжелой походкой он прошел к большому столу в стиле ампир с бронзовыми гирляндами и завитками, порывшись в карманах, вытащил ключ и отпер ящик. Он вынул оттуда металлическую шкатулку, открыл замок и извлек из шкатулки конверт из грубой оберточной бумаги. Подойдя, он передал мне конверт.
— Вот документы, — сказал он и сухо добавил: — Думаю, скоро они тебе вообще не понадобятся.
Я сидела, держа в руке конверт.
Он сказал:
— Ах, я и забыл! — и вернулся к столу. Из той же металлической шкатулки он вынул мешочек — замшевый мешочек. Подошел ко мне, остановился.
Из мешочка он вытащил монету. Он держал ее двумя пальцами — большим и указательным.
— Гляди, — потребовал он, — это золото. — Потом добавил: — Гляди хорошенько, потому что кто бы ни выиграл войну и кто бы ни проиграл ее, эта вещь останется неизменной — она и только она. Единственная благословенная и Богом проклятая вещь, все та же с сотворения мира…
Он уронил монету в мешочек, металл зазвенел, ударившись о металл. Хэмиш затянул тесемки мешочка.
