Но возле дверей все изменилось, вернее, изменилось в ту минуту, как я вошла и закрыла за собой дверь. Я слышала, как стучат каблуки их сапог на каменных плитах двора, до последнего ловила обрывки их разговора и отзвуки их голосов. А потом осталась одна — в убогой комнате с кушеткой в углу, крытой пестрым безвкусным ситцем, увидела опять скрипучее кресло, ковер, шкафчик, где держала провизию, жаровню для стряпни, масляную лампу, склонившись к которой я вечерами выполняла заказы для дам.
Я жила теперь в этой комнате, худо-бедно, но жила, не обращая внимания на обстановку вокруг. Но сейчас каждый предмет в комнате словно вырос перед глазами и дразнил жалким своим убожеством. О зачем, зачем я вдруг прозрела! Чтобы, прозрев, увидеть всю неизбывную мою нищету, мое несчастье!
Зачем они вмешались в мою ссору с обозленным бледным капралом! Тюремная камера и всеобщее презрение были бы и то лучше теперешней моей жизни. Они спасли меня, но лишь затем, чтобы потом оставить, уйти от меня, весело, по-приятельски болтая!
Потом я вернулась мыслью к капралу, вновь ощутив горькую жестокость всей этой комедии. Припомнилось, как во время штурма Харперс-Ферри первой жертвой Джона Брауна стал вольный негр. О, газеты на Юге подняли вокруг этого большой шум. Неужели все, что происходит в мире, и вся история вообще — всего лишь комедия, жестокая и бессмысленная?
Порывшись в сундучке, я извлекла оттуда мои бумаги — вольную, которую Хэмиш Бонд выправил мне очень давно, до нашего с ним приезда в Пуант-дю-Лу. Бумаги были в грубом конверте из оберточной бумаги, том самом, который Хэмиш Бонд сунул мне в руки, собираясь сойти с «Красавицы Цинциннати», на причале неподалеку от Пуант-дю-Лу. В памятный первый вечер в Пуант-дю-Лу я положила этот конверт на столик в зале. Больше я его не видела до того майского утра, примерно неделю спустя после падения Нового Орлеана, когда я уходила от Хэмиша Бонда. Тогда он и дал мне его опять.
Сейчас я стала читать бумаги. Там указывалось мое имя и фамилия, звание и происхождение и говорилось, что отныне я отпущена на свободу.
Свободу от чего? И зачем?
Лежа на выцветшем ситцевом покрывале, я чувствовала, что вот-вот заплачу. Я испытывала дикое желание вскочить и броситься на поиски Хэмиша Бонда. Он подхватил бы меня своей железной рукой и был бы ласков со мной.
Ночью 23 апреля 1862 года Фаррагут захватил форты, а на следующую ночь были волнения и пожар, и Хэмиш Бонд лежал со мной рядом, глядя на огненные блики на потолке, и предавался воспоминаниям об ужасных событиях давнего прошлого и, словно ощутив прежнюю ярость, вдруг набросился на меня так грубо, что я обомлела.
А потом он нырнул в забытье, как ныряют в темную водную пучину или бросаются в пропасть. Его дыхание было тяжело, вдохи и выдохи время от времени сопровождались хриплыми стонами и похрапыванием.
Все еще дрожа непонятно от чего — от холода? от страха? — я поднялась, кое-как накинула халат и вышла из комнаты. Я как потерянная бродила по дому, молча трогая то одно, то другое, словно черпая силу в привычности окружающих вещей. Иногда я замирала, застыв посреди комнаты. Но было тихо, лишь издали слабо доносились последние всплески подавленного бунта, приглушенные рассветным дождем.
По дому растекался серый и влажный утренний сумрак. Я прикорнула наконец в большом кресле в самой темной из комнат, в кабинете, где ставни были плотно закрыты и где могла меня укрыть рассеивающаяся ночная тьма. В темноте лишь тускло поблескивал корабельный компас и зловеще мерцали развешанные по стенам кривые сабли и ятаганы. В ставни мерно барабанил дождь.
Во многих домах сейчас, думала я, люди вот так же съежившись встречают рассвет — измученные бессонницей, удрученные, в немом, невыплаканном горе; уязвленные в своей гордости, они ждут тусклого рассвета, ждут, когда на реке появятся черные силуэты кораблей. Корабли пойдут, и люди, до этой минуты свободные, свободу эту утратят. Но не о страданиях и горе этих людей я сейчас думала, а о собственном моем горе, о моем смятении, потерянности и страхе, несмотря на то, что корабли, шедшие по реке в этот дождливый рассветный час, двигались, чтобы принести мне свободу.
Проснулась я, когда утро уже было в разгаре. Проснулась все в том же кресле.
Передо мной стояла Мишель, и я заметила, что укрыта шалью. Я поблагодарила ее.
Она пожала плечами.
— Не за что благодарить. Не я тебя здесь увидела.
И пока я трогала, ощупывала шаль, она уже ушла, прикрыв за собой дверь. Я не знала, как отнестись к тому, что это, оказывается, Хэмиш Бонд, который несомненно искал и выслеживал меня, вошел в кабинет и укрыл меня шалью. С закрытыми глазами я воображала себе Хэмиша Бонда, который стоит надо мной и смотрит на меня спящую.
Но это был не Хэмиш Бонд. Это был Алек Хинкс. Потому что Алек Хинкс — его настоящее имя.
И тут я поняла, что меня разбудило. Это была канонада, откуда-то неподалеку.
— Мишель! — крикнула я, кидаясь к двери.
Она спешила ко мне через холл.
— Не бойся, — сказала она, сжимая мне руки.
— Что это? — испуганно спросила я.
