— Это в Шалмете, — ответила Мишель. — Они пришли, и в крепости стреляют пушки.
Вскоре пальба прекратилась.
Мишель оказалась права, и последующие рассказы подтвердили это. Земляные укрепления Шалмета, выстроенные так, чтобы загородить подступы к городу со стороны реки и болот, укрепления, где некогда, в другой войне, были наголову разбиты красномундирники Пакенхема, сейчас оказались бессильны против судовых орудий Фаррагута. Когда, выйдя из-за мыса, корабли Фаррагута оказались в полумиле от крепости и в пределах боевой дальности наших орудий, тридцатикалиберные пушки Шалмета, поддержанные выстроенной в боевом порядке пехотой, открыли огонь. Но корабли двигались вперед медленно и неуклонно, и лишь потом, словно нехотя, дали первый залп. Перестрелка продолжалась, пока в крепости не кончились боеприпасы. Конфедератские полки прикрытия рассеялись в направлении Лафурша, а длинная вереница судов, чей ход, казалось, вовсе и не замедлился, продолжала свой путь.
Все это я узнала от Хэмиша Бонда, когда уже к вечеру он вернулся домой. Позднее рассказывали, что на неприятельских кораблях пострадал лишь один матрос. Воздушной волной от пролетавшего мимо снаряда его швырнуло за борт. Матроса выловили.
После того, как вражеские суда миновали Шалмет, мэр поднял на городской ратуше флаг Луизианы — красно-бело-синие полосы и большая бледно-желтая звезда на красном фоне.
— На пристани собралась чертова пропасть народу, — рассказывал Хэмиш, — а кругом остовы сгоревших кораблей — те, что удержались на плаву, — разбитые бочки с патокой, расколотые бочонки с ромом и горящие тюки хлопка там, где дождь не успел загасить пламя, а дождь готов был начаться вновь. Толпа эта проклятая стояла тесно, плечом к плечу в мертвой тишине. Было так тихо, что даже поскрипыванье корсета на одной из дам, и то было слышно. Похоже, все чего-то ждали.
И вот они появились, вытянувшись в линию, строем, тоже безмолвные; они шли как на параде, только пушки их были наведены на город и пушкари держали наготове вытяжные шнуры. Река текла медленно, плавно, а вода была густой и коричневой, как мясная подлива, и чуть пенилась возле причалов; и корабли эскадры, все тринадцать, тоже очень плавно шли мимо, направляясь вверх по реке, стройные, торжественные, как похоронная процессия. Опять пошел дождь, на этот раз сильный, и вдруг, как пушечный удар, грянул гром, небо раскололось прямо над головами вспышкой молнии.
И тут появилось оно, пришло из верховьев, непобедимое таранное судно «Миссисипи», закованное в броню, самое мощное таранное судно в мире, волны от которого разлетались во все стороны. Его принесло течением, беспомощное, охваченное огнем — пламя вздымалось высоко, футов на сорок, и гроза не могла его загасить, проклятое судно горело как топка, полная угля. Толпа словно сомкнулась. А потом раздался этот стон. Как будто из всех глоток разом вырвался звук. Его издает собака, когда, задрав голову, воет на луну, безнадежно так. Помножь это в тысячу раз, и получится тот стон или вой — протяжный, казалось, он никогда не кончится. Ведь это проплывала мимо порушенная их последняя безумная надежда.
Хэмиш отхлебнул еще бренди из стакана, глядя сквозь меня, словно меня в комнате не было, куда-то вдаль, через стену.
Потом он сказал:
— Расчет был на хлопок. Расчет был на форт. На береговые заграждения. На «Миссисипи» и его непотопляемость.
И помолчав, докончил:
— Единственное, чего не принимали в расчет, это самих себя…
И после новой паузы:
— Вой этот продолжался, пока судно не скрылось за мысом Слотерхаус. Его крутило течением, несло бортом вперед со всеми его орудиями и обшивкой, все еще полыхавшей. А со стороны Фаррагута — ни звука. Они бросили якоря — все тринадцать его кораблей с пушками, которых было, наверное, штук двести пятьдесят — совсем недалеко, на расстоянии плевом, меньше чем в половину ружейного выстрела, и навели орудия на нижние этажи домов на набережной. Корабли стояли, изготовившись для бортового залпа.
Было уже за полдень.
Хэмиш опять погрузился в себя, потом опустил стакан и откусил от сандвича с холодным мясом. Целый день во рту у него не было ни крошки. Вместе с еще двумя членами Комитета обороны он был вызван в мэрию, когда Фаррагут потребовал сдачи города.
Вестовыми выступили капитан Бейли и какой-то лейтенант. Фамилии его я не расслышала, даже если Хэмиш ее и упоминал. При виде лодки и двух офицеров в ней толпа на набережной завопила и заулюлюкала, потрясая кулаками. Выбравшись из лодки, те стояли посреди безумствующей, размахивающей оружием и кулаками толпы. Раздавались крики: «Повесить их! Убить!» Толпа двинулась по улице вслед за парламентерами, провозглашая здравицы Джефферсону Дэвису и генералу Борегару.
Люди шли под дождем по пятам за толстяком капитаном и юным лейтенантом, не знавшими, куда им идти в незнакомом городе, жители которого требовали их повешения.
