Да уж, Морган Мортон, называвшийся теперь не полковник, а просто мистер, потому что армию он оставил, увлекшись бизнесом, расслабиться умел. Так и вижу его в моей маленькой гостиной со стаканом в руке. Или мчащимся в коляске с прекрасной, масть в масть подобранной гнедой парой — лошади цокают копытами по мостовой, идя безукоризненно четкой иноходью, красные спицы колес так и мелькают, в руках, затянутых в лайку, вожжи и хлыст с серебряной рукоятью, в петлице сюртука в еле заметную клеточку — розовый бутон, на голове черный цилиндр.
Да, Сет переутомился, говорила она, он так беспокоится об этом Законодательном собрании. Ну а Морган, конечно, очень рад, что Тобайес занял более умеренную позицию. Зачем будоражить людей? Моргану так приятно, что Тобайес согласился с ним.
Я подумала, как это одобрение огорчило бы Тобайеса, изо всех сил барахтавшегося, чтобы не увязнуть в этой серой зловонной трясине, когда все вокруг тянут тебя на дно.
И еще я вспомнила жесткий черный палец лейтенанта Джонса, упертый в черноту его щеки:
Неожиданно она стала натягивать перчатки. Ну, ей пора, сказала она. И пригласила меня назавтра на обед. Приходи, сказала она, так хочется развлечь бедненькую соломенную вдовушку.
— Бедняжка Мэнти, — сказала она, мимоходом чмокнув меня в лоб и погладив, как гладят ребенка, — бедняжка Мэнти, еще две ночи одна, без мужчины, ужас какой…
Я подняла на нее глаза и чуть не отпрянула от возмущения, понимая, как недостает мне выдержки, и злясь на себя за это, злясь на ее снисходительный тон. Но возмутила меня не только неуместность подобного замечания, для нее удивительная, потому что мисс Айдел в разговорах всегда избегала скользких тем и всего, что можно было бы счесть не совсем корректным, проявляя в этом даже некоторый пуризм, словно, не будь этой сдержанности, самый изгиб бедер, плавные линии талии, щедрая пышность ее груди могли быть неверно истолкованы.
Нет, возмутило меня выражение, подсмотренное мной сейчас на ее лице или мною домысленное, эта хищная плотоядность щек, разгоревшихся еле заметно от тока крови, нижняя губа, чуть припухлая, вялая, веки полуприкрыты, но не скрывают лазурной голубизны глаз, туманно посверкивающей из-под невинной чистоты век.
Выражение это было мимолетным и исчезло быстрее, чем тень от птичьего крыла, но оно задело меня, как тень той надвигающейся ночи, из недр которой, из глубины пресыщения она жестоко дразнила мое одиночество, и я мгновенно представила себе эту ночь: ее голова покоится на плече мужчины, а светлые волосы свешиваются, спутываясь с волосами Моргана Мортона, светлой бородой Германа Мюллера, волосами Сета и — нет, это невозможно! — с волосами моего отца. И в темной глубине сознания утвердилась картина: ее победно вскинутая голова, а рядом мой отец.
И я содрогнулась в капкане ненависти, которую не умела передать.
Тобайес вернулся, и все стало так, как я мечтала: он был ласков со мной, и на время мир преобразился. Но это был все тот же мир — бахвальство и дурашливость посетителей баров, облака табачного дыма и зловоние виски в душных комнатах, где, собравшись в кружок, мужчины загадочно шушукались о чем-то или предавались радужным мечтаниям; все тот же мир — по вечерам смеющиеся негры на улицах идут посередине мостовой, и плевать они хотели на всех и вся; и тот же мир — в кулуарах Вашингтона и в жестком хищном взгляде ветерана на углу, застывшего на жгучем полуденном солнцепеке в позе абсолютной праздности.
А между тем сессия Законодательного собрания, созванная в Институте механики, не имела даже и половины кворума. Многие не пришли — кто из страха, кто по убеждению или из хитрости, но не пришли. Однако и половина кворума избрала председателя — некоего Хоуэллса, человека весьма хитроумного, что он доказал составлением блистательной резолюции, объявлявшей созыв Законодательного собрания, задачей которого станет переписывание Конституции, а также — что и было наиболее блистательным — рассмотрение Четырнадцатой поправки. Указана была и дата созыва — 30 июля.
После чего судья Хоуэлл отправился в Вашингтон получить благословение Тадеуса Стивенса и прочих деятелей, что подтвердило бы общее мнение новоорлеанцев о том, что идея Законодательного собрания исходит из Вашингтона. И мы принялись ждать — город ждал возвращения судьи Хоуэлла.
Тобайес тоже отправился в очередную поездку, и я осталась одна.
На следующий день меня навестили мисс Айдел и Сет — очень тихий и желтолицый. Он мучается малярией, сказал он, подумывает даже отпроситься в отпуск.
— Бедняга Сет, — сказала я, — бедный старина Сет, вы обязательно должны взять отпуск.
Он смотрел на меня в безмолвной печали, и я видела, как кончиком языка он быстро смочил пересохшие губы. Губы его были совершенно серыми.
