— Слушай, — сказал он тихо и хрипло, — скажи мне правду, разве ты не ненавидишь его за то, что он был к тебе добр?
— Нет, — сказала я, — нет, — в отчаянном прозрении ощутив вдруг всем существом, что если б рядом находился Бонд, он защитил бы меня и я была бы в полной безопасности.
Но тут в комнату вошел вовсе не Хэмиш Бонд. Наконец-то возвратился Тобайес — озабоченный, нахмуренный, с какими-то бумагами в руках.
— Дело серьезнее, чем я думал, — начал он.
Но я прервала его:
— О, ты должен послушать то, что рассказывал мне лейтенант Джонс!
— О чем же он рассказывал? — вежливо осведомился Тобайес.
— Это ужасно! — воскликнула я. — Как он был рабом! Как его пороли! Его привязали к столбу и пороли сыромятными ремнями. Прямо по голой спине! — Я повернулась к лейтенанту Джонсу. — Ведь так, правда? — спросила я. — По голой спине?
— Да, — сказал он, и мне показалось, что на губах его мелькнула хмурая улыбка.
— Удары сыпались один за другим, — сказала я, — сильные, до крови. И скоро вся спина была в крови.
Тобайес положил мне руку на плечо.
— Да, дорогая, — негромко сказал он, — это совершенно ужасно, и я уверен, что лейтенанту Джонсу неприятно сейчас это вспоминать.
— И шрамы, — сказала я. — Удары эти оставили страшные шрамы.
Я мысленно увидела эти шрамы — уже зажившие раны, оставившие после себя рубцы — выпуклые, грубые, как пеньковая веревка, как дубовая кора, черные рубцы с сероватой коркой, бугрящиеся на коже, симметрично переплетающиеся на голой черной спине. Казалось, я кончиками пальцев чувствую их шершавость.
— Грубая, как кора дуба… О, какой же это был ужас!
Пальцы Тобайеса весьма чувствительно сжали мне плечо.
— Дорогая, — сказал он, — я настоятельно напоминаю тебе, что абсолютно уверен в том, что лейтенанту не хочется больше об этом говорить. Кроме того, у нас всех сейчас другие заботы. Этот человек, что прискакал сюда… — Он осекся и похлопал меня по плечу. — А вообще, — сказал он и улыбнулся мне, — лучше всего нам выпить еще кофе. Здешнего, прекрасного, удивительного, вреднейшего для здоровья луизианского кофе.
И я пошла варить кофе, потому что служанка к тому времени уже ушла. Очень спокойно я занялась кофе, принесла его в гостиную — горячий, как огонь. Они пили его, и я пыталась, но не могла сделать ни глотка.
В спальню Тобайес пришел, когда уже было очень поздно. Измученная, я спала и проснулась лишь когда он, отдернув москитную сетку, лег рядом со мной. Я заворочалась, и он легонько притянул меня к себе, а я, лежа к нему спиной, уютно прикорнула, прижалась, вдавившись в него и положив голову на его правую руку. Мы часто спали в такой позе, когда его правая рука покоилась у меня под головой, а левой он обнимал меня. Я была настолько меньше его, что длинное тело его словно складывалось, и я оказывалась внутри, наслаждаясь ощущением безопасности.
Снаружи был лунный свет. Отдельные лучи пробивались сквозь жалюзи. В саду пел пересмешник. Я знала, что при луне он может петь часами. Мне хотелось, чтоб он замолчал.
— Тобайес, — сказала я.
— Да, дорогая.
— Я люблю тебя, милый, — сказала я.
— И я люблю тебя, дорогая.
— Давай уедем отсюда, — сказала я. — И поскорее. Поедем в Массачусетс. Или еще куда-нибудь. — И перед моими глазами забрезжила, заискрилась картина: ряды голых деревьев на улице, вечер, посверкивает снег, и я иду по улице, а рядом со мной Тобайес.
— У меня здесь работа, — донеслось до меня.
— Но работать здесь так трудно, — сказала я.
— Однако необходимо, — заметил он.
— Безнадежное это дело, — сказала я.
— Я не теряю надежды, — сказал он.
— Вот, например, лейтенант Джонс, — сказала я. — Думаю, даже он не испытывает благодарности!
— А почему он должен испытывать благодарность? У него вся спина в шрамах, можно и озлобиться.
Я представила себе эту спину в ужасных шрамах.
— Что же касается благодарности, — сказал Тобайес, — то работаешь не ради нее. Работаешь, чтобы жить в мире с самим собой.
И я словно очистилась душой, получив прощение.
Я сжала руку Тобайеса, обхватившую мои плечи.
— О милый, — прошептала я, — какой же ты хороший!
