И я прочла материалы проводившегося Конгрессом следствия. Была назначена специальная комиссия, вызывавшая на свои заседания сотни людей, которых заставляли давать показания, людей самых различных, говоривших кто правду, кто ложь, иные говорили ложь, на поверку оказывавшуюся правдой, другие же правду, но насквозь лживую, каждый соответственно своему характеру и сообразуясь с собственной выгодой, а потом все эти показания, все до последнего, были сведены и собраны в напечатанном огромном фолианте, чтобы пылиться теперь в темных шкафах, на затхлых чердаках, с желтизной, расползающейся по страницам, а то, что было так давно, что уже и не упомнишь, лучше бы, право, забыть, весь тот кошмар, канувший в прорву истории, хронику давних заблуждений и свежих предательств, извечных надежд и святой верности.
Мне тоже мучительно хотелось бы изгладить это из памяти, забыть, но разве можно забыть, когда вот она я, а рядом — то, что так невыносимо помнить, втиснутое в выцветший красновато-коричневый коленкоровый переплет с облупившейся позолотой. И вот я уже наугад листаю страницы, и со страницы в сознание врывается имя:
Далее следует запротоколированный вопрос под номером 6497:
И вопрос под номером 6498:
Положив фолиант, я наполнила чернильницу и поспешила уйти. Я поспешила укрыться в прохладе двора и поджидать там в тени, когда муж войдет в кабинет и уберет протоколы, когда дочь вернется в гостиную, а я сама вернусь в дом, потому что куда еще могла я идти?
И спустя немного я действительно вернулась и принялась за оставленное шитье — я шила платье для дочери, первое ее взрослое платье — прелестное, темно-розового цвета, так шедшего к матовой бледности ее кожи и темным волосам; мне очень хотелось, чтобы платье получилось красивым.
Дочь бесшумно вошла в комнату и села. Украдкой я наблюдала за ней. Она сидела поодаль, почти спиной ко мне.
— Милая, — сказала я, — сядь поближе, ты испортишь глаза при таком свете.
— Я не читаю, — тихо ответила дочь.
— Но, милая, ведь у тебя книга…
— Я просто держу ее, — сказала она. — Надо же что-то держать в руках.
И я с легким испугом и каким-то смятением мысленно с ней согласилась.
Я сказала:
— Подойди. Иди сюда и взгляни на свое платье! — И я показала ей платье издали.
Она поглядела на платье, но с места не поднялась. Однако все же улыбнулась и сказала:
— Это будет потрясающее платье!
Вскочив, я бросилась к ней, растроганная этой ее улыбкой.
Склонившись к ней, я воскликнула:
— О милая моя, мне так хочется видеть тебя счастливой!
Она глядела на меня с выражением, в котором я неожиданно различила жалость.
— Да, мамочка, — сказала она. — Я знаю, что тебе хочется видеть меня счастливой.
Я вернулась к шитью. Я не решалась поднять на нее глаз. Я боялась пролегшего между нами и разлетавшегося сейчас во все стороны пустынного пространства, его туманной неопределенности. Потом я пошла спать. Я лежала в темноте и думала о муже, представляла себе, как он внизу склоняется над фолиантом, как листает страницы, и, представляя это, я замирала в ожидании того, что может оказаться на следующей странице, озаглавленной:
Вопрос:
И я лежала там без сна, обливаясь потом в жаркой летней ночи.
Много позднее, когда муж уже лег, я украдкой проскользнула вниз в кабинет. Я зажгла лампу и, закрыв дверь, погрузилась в чтение.
Но, разумеется, моего имени там не было.
Заседание Законодательного собрания должно было состояться в полдень 30 июля 1866 года, в понедельник. Утром этого дня мэр Монро выпустил воззвание, в котором умолял сохранять спокойствие. Еще около десяти вице-губернатор Фурье, согласно собственным его показаниям, доставил генералу Бэрду ответ президента Джонсона на личную его телеграмму. Ответ содержал заверения, что властям будет оказана военная помощь. Однако секретарь по делам обороны Стэнтон на телеграмму Бэрда не отозвался, и поэтому генерал не дал распоряжений произвести аресты. Однако предоставить войска для поддержания порядка генерал согласился. По свидетельству Бэрда, первый запрос Фурье о войсковом подкреплении последовал в двенадцать тридцать, а вовсе не двумя часами раньше.
