Он не ответил, и я, наклонившись, дунула на лампу.
Через холл мы направились вверх по лестнице к кругу света, отбрасываемому ночником. Приостановившись на площадке, я обняла его. Мне так хотелось утешить его, успокоить! Склонившись ко мне, он принялся целовать мои волосы.
В спальне мы не стали зажигать яркого света. Мы раздевались при тусклом ночнике. Я уже надела ночную рубашку и расчесывала волосы, когда он заговорил.
Думаю, этот тон его моментально оживил в памяти еле уловимое разочарование, которое я ощутила после его возвращения.
Я огляделась. Он сидел на краешке кровати лицом ко мне в одних кальсонах.
— Только одну вещь я мог бы сейчас сделать, — сказал он.
— Какую вещь? — спросила я и положила щетку.
— Я мог бы пойти к Монро, чтобы как-то оправдать Собрание, во всяком случае, в его глазах. Оправдать мятежников … Можно было бы убедить его попытаться предупредить события и заранее отозвать из Собрания офицеров, задержать главарей. — Он помолчал. — Я мог бы отправиться к нему прямо сейчас, — сказал он.
— О, только не сейчас! — вскричала я.
— Нет, надо идти сейчас, — произнес он. — Монро потребуется время, чтобы к утру произвести аресты, уведомить Бэрда и объяснить ему все.
Поднявшись и подойдя к нему, я наклонилась в ожидании.
— Милый, — произнесла я.
— Но все может оказаться бесполезным, — не поднимая на меня глаз, сказал Тобайес. — Нет оснований считать, что Монро это сделает. Наверняка и он жаждет крови.
Я положила руку ему на плечо.
По-прежнему не поднимая глаз, он сказал:
— А я буду ощущать себя предателем, если пойду с этим к Монро. — Он быстро взглянул на меня. — Я буду предателем, Мэнти, да? — спросил он молящим голосом.
— Если пойдешь, тогда да, — сказала я взволнованная ощущением победы. Победа эта, делающая меня великодушной, давала возможность утешать. Я присела с ним рядом на краешке кровати и, повторяя: «Милый, милый!», взяла его за руку. Я гладила его руку.
У Тобайеса были прекрасные руки — натруженные, но с гладкой кожей, поросшей жесткими и мужественными русыми волосками, с сильными и твердыми, как сталь, но изящно сужавшимися к коротко остриженным ногтям пальцами. Я любила глядеть на его руки, наблюдать их выразительные, красивые движения.
Но сейчас я в первую секунду даже не узнала его руки. Ногти на ней были обкусаны до крови, до свежих еще ран, а пальцы словно сами по себе, против его воли, дергались, как будто пытались спрятать от моих глаз бедственное свое состояние.
Зрелище это странным образом подействовало на меня. Я ощутила страх, меня как будто предали, потому что вся неизрасходованная еще радость этого дня оказалась обманом, все его слова — ложью, чувство свободы в душе и теле — иллюзией, лишь на секунду мелькнувшей, прежде чем опять придавила меня какая-то железная тяжесть. И эти мучительно извивающиеся окровавленные пальцы были знаком предательства и лжи.
О, я не могла больше этого терпеть.
И я сжала его руку, стыдливо прикрыла эту страдальческую обнаженность со словами:
— О, давай забудем все-все, останемся только мы, мы вдвоем!
И увидев его лицо, это испуганное бледное недоумение, я опрокинулась на кровать, обвилась вокруг его тела и за руку притянула к себе. Он не сопротивлялся, но покорность эта, мертвым грузом навалившаяся на меня, пугала больше, нежели сопротивление. А потом, когда он стал отвечать на мои ласки, в этом тоже было какое-то пугающее отчуждение. Неужели я так быстро потеряла только что обретенное мной богатство?
И мучительный этот вопрос, продолжавший звучать во мне и когда мы сжимали друг друга в объятиях, вдруг вызвал в воображении странную и дикую картину — отблески пламени и тени, мечущиеся на потолке, как было в ту ночь, когда горел хлопок и горели корабли, нет, когда пылала деревня в джунглях и языки пламени во тьме вздымались ввысь футов на пятьдесят, нет, выше, и потревоженные летучие мыши метались в верхушках деревьев, белых при свете этого гигантского костра.
На мгновение и Тобайес стал частью этой картины, этого странного видения — пламени, кровопролития, озверелых криков, писка летучих мышей. Хрипло дыша, он потянул меня за волосы, заставив лечь, но вдруг отстранил меня. Он сгорбился на краю кровати, спустив на пол одну ногу.
— Не могу, — проговорил он, — сейчас не могу…
Я вцепилась в него, но он поднялся так, что было не дотянуться.
— Неужели ты не понимаешь, — вскричал он, — что я должен идти!
— Подожди, — сказала я, — подожди, — но он уже потянулся за одеждой.
Я села в постели. Сидела в какой-то кошмарной пустоте. Неожиданно, в буквальном смысле слова как молния, пустоту эту разорвала внезапная мысль, и я сказала:
— О, я тебя знаю! Ты поступишь как предатель! Потому что хочешь справедливости, как это понимают белые!
Он стоял передо мной, держа в руках рубашку или какую-то другую одежду. Он говорил, что любит меня.
