И лицо отодвинулось, оскал исчез. Он метнулся от меня к ящикам шкафа и из верхнего вытащил револьвер. Он осмотрел барабан — заряжен ли — и, вертя револьвер в руках, повернулся ко мне.
— Этот сукин сын пожал мне руку, — сказал он. — Пожал руку! Я собирался сдержать слово. Попытаться остановить их. Господом клянусь, я хотел это сделать. Ну а теперь, — продолжат он, — все будет иначе.
Сунув револьвер в карман, он достал из ящика складной нож и опустил его в другой карман.
На крышке секретера лежала белая шляпа. Он надел ее, потом снял и, порывшись в ящике, извлек оттуда черную шапку.
— Мне пора, — сказал он. — Надо дать знать Хоуэллсу, Дости и остальным.
Казалось, он секунду размышляет.
— Знаешь, — сказал он потом, — я не верю, что Монро этого хочет. Думаю, он хочет, чтобы вышли на улицы.
И он нахлобучил шапку.
— Ладно, — сказал он, — на улицы так на улицы.
Подойдя ко мне, он произнес будничным тоном:
— Сегодня я могу не вернуться. Ведь если Монро решил действовать, то это коснется и меня. Ну а ты… Нехорошо будет, если они застанут тебя здесь.
Он направился к двери.
— Идем, — безразлично бросил он мне через плечо.
И не успела я сделать шаг, как добавил:
— Если хочешь, конечно.
Я поспешила за ним по двору, затем на улицу.
Он не оборачивался и не замедлял больших и плавных своих шагов. Мне приходилось чуть ли не бежать, чтобы поспевать за ним.
Дойдя до двери в каком-то закоулке, он порылся в кармане и достал ключ. Открыл дверь и жестом пригласил меня следовать за ним. Я повиновалась, после чего он закрыл дверь и, чиркнув спичкой, зажег свечу.
— Это мое убежище, — сказал он. — На всякий случай.
Я огляделась. Это была небольшая, скудно обставленная комната, с белеными стенами и с оконцами под потолком.
— На передней двери прочный засов, — сказал он. — Не открывай, пока не услышишь мой голос или мое имя. — Протянув руку, он показал мне своего рода нишу в задней стене. — Тут сзади есть вторая дверь с выходом на другую улицу. В этом и прелесть убежища. Утром к задней двери подойдет человек. Старуха. Она постучит и назовет свое имя. Зовут ее Джабби. Впусти. Она принесет тебе еды. Предложит погадать, поколдовать, дать тебе приворотного зелья. Она считает, что знает толк в вуду. На самом деле ничего подобного. Просто старая хрычовка, к тому же пустоголовая. Но меня она слушается. Вели ей оставить тебя в покое.
Он окинул последним взглядом комнату. Казалось, все распоряжения были отданы. Но поставив свечу, он вновь обернулся ко мне.
— У меня будет много дел, — сказал он. — Я не вернусь, пока все не кончится.
Я не ответила.
— Если захочешь, — сказал он, — можешь просто уйти через эту дверь.
Я покосилась на дверь.
Внезапно он бросил на меня испытующий взгляд.
— Знаешь, — сказал он, — когда-то в Пуант-дю-Лу… — Он помолчал. — Помнишь, заросли за конюшней? Там еще мимоза росла?
Я кивнула.
— По ночам я прятался и все думал о тебе. Сидел там в кустах, слушая уханье сов, и думал, как ты, что ты. И как тебе в постели со стариком Бондом.
— У Долли, — спросила я, — от тебя был ребенок?
Он все еще не сводил с меня испытующего взгляда. Потом с ленивой грацией пожал плечами.
— Тебе-то что? — сказал он и направился к двери.
И, не оглядываясь, вышел.
Я бросилась к двери, прислонилась к ней. Мне захотелось уйти, убежать.
Но я все стояла прислонившись к двери. Потом пальцы мои нащупали дверной засов. Я чувствовала, какой он старый, проржавевший. Я задвинула засов, и он скрипнул в тишине.
Остаток ночи и следующий день, проведенный в этой комнате, были удивительно похожи на время после похорон отца, когда, схватив прямо возле его могилы, меня сделали невольницей — то же ощущение пустоты, а может быть, пустоты этой тогда и не было, а возникла она лишь в воспоминаниях. Помнится, я дунула на свечку, легла на узкую койку и погрузилась в беспокойный, прерывистый сон. Один раз я проснулась от тошноты, чиркнув спичкой, зажгла свечку, отыскала помойное ведро и, склонившись над ним, безуспешно попыталась вызвать рвоту. После этого, внезапно охваченная здоровой усталостью, я опять погрузилась в сон. Но и на этот раз сон мой был беспокойным и чутким. В темноте мне что-то мерещилось — полусон-полуявь, — потом образы эти померкли и исчезли, уступив место более глубокому сну.
Утром меня навестила пустоголовая хрычовка — принесла еды и питья, предложила свои сомнительные услуги, после чего удалилась. Немного поев, я опять легла, и день прошел, как и ночь, смутный, полный неотвязных вопросов вокруг единственной мысли:
Потому что откуда мне было знать, что происходит в мире, за дверью, запертой на засов?
А ответ на этот вопрос я нашла лишь годы спустя, после того, как в письменном столе моего мужа, в кабинете, куда я пошла наполнить чернильницу, я обнаружила фолиант, от названия которого у меня защемило сердце:
