Воинство ангелов полностью

— Думаю, я понял вас, мистер Сиерс. Когда я спросил номер, то заметил некоторую нерешительность портье и положил ему на конторку двадцать долларов, и тогда портье переглянулся с другим человеком постарше, толстым таким, с рыжими усами, и тот джентльмен как бы кивнул. И выделили они мне своего рода служебное помещение и в таком состоянии, что бедный мой отец его не испортит. Туда можно было втащить нечто вроде корыта, принести горячей воды. Я куплю ему новую одежду. И войти мы можем с черного хода.

— Он, конечно, понимал ситуацию, но не до конца, — сказал Тобайес. — Меня так и тянуло объяснить ему, что в таком городке, как Гейлсберг, что с черного хода входи, что с белого, разницы никакой, все равно каждый знает, кто куда вошел и кто вышел, выйди он даже через окно. И если Дядюшке Гнилю удастся проникнуть в отель — это будет удивительно. Больше того, я чуть было не сказал ему для ясности, что, стоит мистеру Биггерсу разнюхать про это, и у него возникнет дополнительный повод для недовольства: ведь ему принадлежит участок земли, на котором выстроена хижина Дядюшки Гниля, и тот вот уже который год платит ему доллар в неделю. Мистер Биггерс посчитает весь этот план заговором против него лично, попыткой подорвать его платежеспособность и подкоп под его могущество. Поэтому я спросил, знает ли о намеченном мистер Биггерс и договаривался ли он с ним, на что Лоунберри ответил мне, что нет и что в некоторых вопросах он считает разумнее поставить заинтересованные стороны перед fait accomplit[39].

Тобайес намылился еще немного.

— Странно, конечно, — заметил он, — слышать от цветного в Гейлсберге французские слова, но в разговоре с ним странным мне это не показалось. А вот сейчас, когда вспоминаешь, — странно. — И добавив еще мыла, он проговорил:

— Мистер Лоунберри мне показался состоятельным отпрыском эфиопского племени.

— Он встретился с отцом? — спросила я.

— Да, — сказал Тобайес. — И удивительное дело — старик еще кочевряжился. Как будто это не от него, а от сына несет как из хлева. Дядюшка Гниль сидел возле домика, когда мы подъехали, — я забыл сказать, мы в городе наняли экипаж. И вот мы подъехали и видим, что Дядюшка Гниль чинит упряжь для своей тележки. Остановились мы от него шагах в тридцати, и я показал сынку его папашу. Признаться, меня донимало болезненное любопытство — посмотреть, какое лицо у него станет, когда он впервые увидит такого папочку. Но когда я сказал: «Вот он, мистер Лоунберри!», тот только посмотрел на старика долгим взглядом и тут же повернулся ко мне и сказал тихо, доверительно, словно давнему другу, с которым привык делиться секретами: «Знаете, мистер Сиерс, я так долго ждал этой минуты! И вот он, мой отец, которого я разыскивал столько лет, чтобы отдать ему наконец дань уважения».

— Наверное, удивление выразилось на моем лице, — продолжал Тобайес, — потому что он тут же сказал: «Видите ли, мистер Сиерс, я человек верующий и стараюсь жить по заповедям». И с этим он вылез из экипажа, подошел к Дядюшке Гнилю и, назвав его папа, поцеловал в лоб. Сыщик, должно быть, уж как-то предупредил старика, да и я, вероятно, говорил ему что-то, когда брал у него подписи на пенсионные документы, не подписи, конечно, а закорючки. Но одно дело разговоры, а другое — реальность.

— Мне показалось, что старик вот-вот грохнется в обморок, но он взял себя в руки. Он попытался ускользнуть, глядя на обретенную родню с нескрываемой подозрительностью, а потом сделал движение, словно желая стереть поцелуй со лба. Но мистер Лоунберри все-таки прижал его к стенке возле самой двери, там, где аромат был гуще, а мухи жирнее, сам же он, мистер Лоунберри-младший, опустился на старый ящик из-под галет, обмахиваясь шляпой, и они принялись беседовать. Обмахивание шляпой было единственной уступкой человеческой слабости и чуткости к запахам, которую допустил мистер Лоунберри-младший.

— Я ждал в экипаже, и вот наконец они подошли, сели сзади, и я отвез их в город, вызвав, надо думать, немало шуток и иронических замечаний у завсегдатаев Главной улицы, веселившихся, словно увидели живого йеху. Не скажу, чтобы я не испытывал смущения.

Я представила себе его холодное отрешенное лицо среди всех этих шуточек и насмешек — как если бы он нес пакет с провизией, только хуже, гораздо хуже.

Хуже настолько, что, когда они добрались до отеля, в душе у него, видимо, накопилось нечто, что только и ждало повода выплеснуться.

До дверей отеля их сопровождало несколько зевак и уличных мальчишек. Тобайес прошел внутрь поговорить с мистером Биггерсом, которого знал, как знал всех в маленьком Гейлсберге, и которому время от времени оказывал кое-какие юридические услуги. Мистер Биггерс вышел навстречу, полный, как всегда, чувства собственного достоинства, этот Индюк-Биггерс, Горлан-Биггерс, но все равно можно было бы уговорить его использовать черную лестницу, если б решения его не ожидали также и наблюдатели.