Соскочив с пролетки, я прямо по траве бросилась к толпившимся людям. Я увидела холмик земли — свеженасыпанный, но уже круглый, правильный, увидела, что совершившие эту ужасную ошибку люди, сплошь незнакомые, стоят, склонив головы в последней отходной молитве. Но одна голова приподнялась мне навстречу.
Из задних рядов ко мне двинулась старая сгорбленная негритянка. Я не узнала ее, даже когда она подошла совсем близко и я увидела ее лицо — лицо совершенно незнакомое и столь старое — черное, сморщенное, с ввалившимся беззубым ртом. Но я услышала голос: «Мэнти… Крошка Мэнти!»
И я поняла, что это тетушка Сьюки, поняла, сколько пролетело лет. Почувствовала, когда тетушка Сьюки обняла меня, какой дряблой стала ее грудь, как одряхлела тетушка. Я тоже обхватила ее руками — маленькую, ссохшуюся, казалось, надави чуть сильнее, и кости ее не выдержат, сломаются. И мне стало еще больнее.
Секунду мы стояли, сжимая друг друга в объятиях, а потом я ощутила, как напряглось вдруг ее тело и она подняла голову.
— Кто это там? — резко спросила она, глядя через мое плечо.
Я повернулась и посмотрела.
От усадебного дома по аллее между высоких голых деревьев под серым небом к нам шел человек. Второй человек поджидал в пролетке — не в той, что привезла меня.
— Кто это? — с тревогой спросила тетушка Сьюки. — Кто это там идет?
Человек подошел ко мне, невысокий, не толстый, но коренастый, какой-то квадратный, плотный, из тех, чья комплекция заставляет опасаться за швы на их сюртуке или прислушиваться, не заскрипит, не взвоет ли по-звериному кожа их сапог или ремня, когда они отдыхают, тяжело развалясь в кресле. О, как ясно помнится мне это лицо! Небритая щетина подбородка и глаза, совершенно необыкновенные: выпуклые, серые и очень внимательные, словно направлены они исключительно вовне, а внутри за непроницаемым стальным забралом взгляда нет никакой жизни.
Но, возможно, внешность эта была и обманчива, потому что, приблизившись и пригвоздив меня взглядом, человек произнес слова, вовсе не подходившие к такому лицу.
— Леди, — произнес он и запнулся, словно усомнившись в правильности сказанного. — Леди, — повторил он, — не очень-то хочется мне делать то, что я сейчас сделаю, однако, леди… — Он опять запнулся, а потом закончил решительно и определенно: — Я шериф этого округа.
Кое-кто из стоявших возле могилы подтянулся к нам, и шериф обращался теперь к этим людям:
— Призываю вас всех в свидетели, — сказал он официальным тоном, после чего опять повернулся ко мне: — Заявляете и подтверждаете ли вы, что ваше имя Аманта?
— Да, сэр, — сказала я, чувствуя ток крови в жилах.
— Заявляете и подтверждаете ли вы, что зоветесь Аманта Старр?
— Да, конечно! — воскликнула я. — Это же мой отец здесь… — И я метнулась к свежей могиле.
Квадратный человек тут же выбросил вперед руку и, как стальными клещами, стиснул мне плечо.
— Аманта Старр, — по-прежнему официальным тоном сказал он, — если вы зоветесь именно так, то тем самым подтверждается, что вы являетесь отпрыском некой Рени, невольницы, принадлежавшей Арону Старру, ныне скончавшемуся, и…
И я мгновенно поняла, что это правда, поняла с абсолютной ясностью, словно понимала это всю жизнь, и в безотчетном смутном порыве, в последней отчаянной надежде всем существом своим потянулась к бедной могилке возле зарослей можжевельника, и, в мгновенном прозрении перенесясь в прошлое, вновь стала ребенком, лежащим в уютной могильной колыбели под солнечным небом в тени деревьев.
А голос все бубнил:
— … и в качестве ее отпрыска законодательством штата вы определяетесь частью движимого имущества Арона Старра, ныне скончавшегося, и все притязания на его имущество, буде они воспоследуют, распространяются и на…
— Послушайте, шериф, — прервал его один из участников траурной церемонии, — возможно, у этой леди… этой девушки есть бумаги…
— Хм… — буркнул шериф и обратился ко мне: — У вас есть бумаги?
— Бумаги?
— Да, бумаги! Документ! — пояснил шериф. — Бумаги, по всей форме выправленные вашим папашей. Он сделал вам бумаги? Столько денег угрохал, на Север учиться послал, так неужели же бумаг не выправил? — На лице его отразилось возмущение. Теперь его голос звучал негодующе. — Подумайте хорошенько. — Негодование нарастало, как снежный ком. — Если вы не найдете бумаг, мне придется сделать то, что делать очень не хочется, что будет очень неприятно и мне и вам! — Он раздраженно потряс меня за плечо, словно вознамерился всеми силами заставить меня вспомнить.
Но вспоминать мне было нечего.
— Ну а завещание? — произнес кто-то из толпы. — Может, в завещании…
— Я должен выполнить положенное, — сказал шериф.
— Да, но если есть завещание…
