И однажды, проснувшись так под мирное ночное похрапывание тетушки Бадж, я вдруг поняла, что все, произошедшее со мной, выхваченной из мирной жизни и брошенной во тьму, оскорбленной, поруганной, было всего лишь наказанием за эту стыдливую, виноватую сопричастность. Но как это возможно? Разве может преступление следовать за наказанием, являясь частью его? Но странным образом логическая несообразность эта оборачивалась пошлой и тривиальной придиркой, потому что вину свою я все-таки чувствовала, а где вина, там и наказание, и последовательность их значения не имеет по сравнению с иной, высшей логикой, логикой вне времени, и, просыпаясь в поту кошмара, я вновь возвращалась к оберлинским проповедям, их въевшемуся в плоть и кровь мою языку.
И значит, наказание справедливо, оправданно, как оправдан сладкий ужас пробуждения, подтверждающий справедливость мироздания и казнящий меня острым чувством вины. Но неужели мне не вырваться из этого заколдованного круга?
Ночи пахли цветами. А иногда на небе вспыхивали зарницы; они полыхали на горизонте, освещая мою каюту, отражаясь в текучих водах, делая темные леса на берегу по контрасту еще темнее и плотнее. А золоченое убранство салона, мерно сотрясаясь и печально поскрипывая в ночи от вибрации машины, приводило на память деревенский амбар с дверью, чуть приоткрытой и покачивающейся на ветру, и кусочки цветной штукатурки — золотистые, красные, белые, — тихо кружась, падали с лепного потолка в глухую нежилую пустоту.
В утро новоорлеанских торгов всю нашу партию собрали в задней комнате невольничьего барака, или попросту тюрьмы, где царил и заправлял всем мистер Кэллоуэй. Сидя на скамье и прислонясь к стене, я ждала, что со мной будет. Я видела, как надсмотрщик-мулат выкликнул из толпы самого пожилого из всей партии негра, еще крепкого, но уже поседевшего. Старика стали причесывать. Какая-то женщина выщипала у него из шевелюры отдельные седые волосы, остальные аккуратно подкрасила черной ваксой. Однако и после всех ухищрений мистер Кэллоуэй не смог бы его продать и был бы вынужден отправить негра на свою собственную плантацию, если б тот не вызубрил так, чтобы отвечать без запинки, свой новый возраст. «Да, сэр маса, сорок три мне, как раз к осени родился, к уборке, так мне мамаша говорила, а холода в тот год наступили позже…»
Невольник твердил свой урок старательно и напряженно, а глаза мои застилали слезы отчаяния и гнева. И вдруг внезапно они высохли, и я подумала, что никогда, никогда не стала бы делать подобного.
Кентуккийцы, которых выбрал мистер Кэллоуэй, были гладкими и упитанными — другие не выдержали бы долгого путешествия вниз по реке, однако в Мемфисе партия пополнилась еще тремя, и эти трое были уже похуже: кожа их была сероватой и шелушилась, волосы — тусклыми и рыжеватыми у корней — признак недоедания у негров. Во время краткого пути от Мемфиса их, по распоряжению мистера Кэллоуэя, усиленно кормили со зловещей заботливостью страсбургца, откармливающего гуся для фирменного своего паштета.
В глубине комнаты напротив мистер Кэллоуэй наблюдал, как в деревянную лохань льют кипяток, после чего по его знаку один из приобретенных в Мемфисе негров, стянув рубашку и выпутавшись из штанов, подгоняемый тычками трости мистера Кэллоуэя, ступил в лохань. Все произошло так быстро, что я глазам своим не поверила. Чернокожий стоял в лохани совершенно голый, и белый пар клубился вокруг его исхудалого темного тела, а я глядела на него, и мне казалось, что я вижу это во сне, дурном и непристойном, и после первого шока, наблюдая эту картину уже хладнокровно, я чувствовала, когда вновь обрела способность чувствовать, себя виноватой, будто сама воображением своим нарисовала эту непристойность.
А потом я заметила обращенные на меня взгляды и ухмылки.
И я просто зажмурилась, как будто стоило плотно закрыть глаза — и все тут же исчезнет. Однако хихиканья не прекращались.
Тогда я устыдилась собственной слабости. Нечего трусить, надо открыть глаза.
Сгрудившиеся вокруг лохани трудились над негром — терли его щеткой, потом вытирали мешковиной, а после, впихнув в него очередную принудительную порцию кукурузного хлеба с салом, вдобавок натерли его жиром, смешанным с золой, так, чтобы кожа его блестела. В довершение негра обрядили в полосатые брюки, рубаху из набивного ситца, широкополую шляпу и рыжие башмаки — вид умопомрачительный, знай наших!
Что касается меня, то мистер Кэллоуэй, сочтя мою одежду «какой-то невеселой», приказал принести красную ленту. Ленту эту мне было велено обвязать на талии, сделав бант. Я честно попыталась выполнить распоряжение, но не смогла. Пальцы словно распухли, раздулись как тыквы или, вернее, как свиные пузыри, которыми я вместе с цветными детьми некогда играла в Старвуде, когда кололи свиней. Шэдди всегда припасал для меня эти пузыри и делал из них маленькие воздушные шарики.
— Черт! — рявкнул мистер Кэллоуэй, выхватывая у меня ленту. Тяжело дыша и посапывая, он кое-как завязал мне злополучный бант. Вот теперь веселья хоть отбавляй!
