Воинство ангелов полностью

— Знаете, мистер Бонд… все это дело… как-то не очень…. Молодой человек хотел произвести осмотр… вы же… Я это не в порядке осуждения, но… не положено…

Он еще мямлил что-то, но Хэмиш Бонд не стал слушать, а руку с банкнотой слегка отвел.

— Если вы недовольны сделкой, — заметил он, — я ее аннулирую.

Сердце мое упало.

Но аукционист судорожно выхватил банкноту.

— О нет, нет, — заверил он Хэмиша Бонда, — я не хотел вас обидеть, мистер Бонд! Я просто… просто…

Под взглядом Хэмиша Бонда поток его извинений иссяк, как ушедший в песок ручей.

В наступившем молчании Хэмиш Бонд повернулся ко мне.

— Идем, девочка, — сказал он.

Но сам он пошел впереди. Он шел, не глядя ни вправо, ни влево, слегка припадая на правую ногу, твердо, с четкостью метронома, постукивая своей тростью по мраморному полу, и квадратная в черном сюртуке спина его удалялась по черно-белым квадратам, сливаясь с колоннами и настенными росписями.

И вот он уже далеко, и я чувствую себя одинокой, покинутой. Хотелось закричать, броситься за ним следом.

Хозяин мой уже открывал тяжелую входную дверь, когда я нагнала его.

Пока мы плыли на пароходе, я не могла избавиться от чувства тревоги, зная, что ждет меня, и, как я уже говорила, от мучительного чувства своей сопричастности. Но как не похоже было произошедшее со мной на то, что я предвкушала и чего боялась! Промелькнули, правда, в моей жизни и молодой щеголь с напомаженной головой и лоснящимся лицом, и сильная волосатая рука, по-хозяйски легшая мне на плечо. Казалось, это было выхвачено из моих ночных кошмаров. Но кошмар развеял голос Хэмиша Бонда. Развеял, чтобы тут же погрузить меня в новый кошмар, кошмар покинутости.

И все же я догнала его и сейчас поспешала за ним по залитой солнцем улице, быстро шла по banquette, чуть ли не вплотную к нему, а кругом разливалось весеннее благоухание цветущих деревьев, пахло уличными отбросами и поджаренными где-то во дворике кофейными зернами и острым запахом реки. В двух кварталах от отеля «Сент-Луис» он остановился перед воротами и, толкнув резную чугунную решетку, вошел. Он шел по саду мимо каменного колодца и каменных скамей, мимо огромных ваз, в которых росли подстриженные апельсиновые деревья, мимо увитых зеленью и цветами шпалер и стен каких-то внутренних двориков и галерей, по-прежнему сухо и отчетливо постукивая тростью по чисто выметенным каменным дорожкам. Потом мы вошли в дом, показавшийся мне сумрачным после солнечного света.

Пока я моргала, привыкая к полумраку, показалась женщина, высокая и светлокожая, с лицом, строгость которого подчеркивал бледно-голубой тюрбан. Она заговорила с Хэмишем Бондом по-французски, называя его, кажется, мсье Эмиш или что-то в этом роде. Он отвечал ей тоже по-французски, и я, непривычная к французской речи, несмотря на усердные мои занятия, плохо их понимала. Однако я уловила, что он, по-видимому, представлял меня, рассказывая, кто я такая. Лицо женщины выразило сдержанное удовлетворение, и она окинула меня острым взглядом.

Потом женщина отвернулась, а хозяин, сказав: «Иди за ней, девочка», удалился куда-то в недра дома, и постукивание его трости слабело в отдалении. Я же поднялась за женщиной по винтовой лестнице на один этаж, затем пересекла зал, поднялась еще на один этаж и очутилась в просторной светлой комнате, обставленной скупо, но элегантно. Стоя посреди комнаты, я все еще держала в руках свой дорожный сундучок.

Теперь я могла лучше разглядеть женщину. По-видимому, это была квартеронка лет сорока пяти, высокая и, как я уже говорила, с лицом довольно строгим, хотя и не злым, прямым носом и большими, широко расставленными глазами. Четко очерченные брови и голубой хитро закрученный тюрбан подчеркивали янтарную желтизну этих глаз — глубоко посаженные, большие, они очень внимательно разглядывали меня.

Внезапно она протянула ко мне руку и, забрав мой сундучок, водрузила его на стоящий возле двери резной сундук.

— Меня зовут Мишель, — сказала она по-французски. — А тебя?

Я назвала свое имя.

— Américaine[8], — сказала она, и я кивнула. — Из каких мест? — спросила она на довольно приличном английском.

Я ответила, что из Кентукки.

— Издалека, значит, — заметила она, пренебрежительно махнув рукой, хотя неясно было, к чему это пренебрежение относилось, и добавила: — Глупость какая!

Я хотела было сказать, что если это глупость, то не моя, но она перебила меня, заговорив, но обращаясь словно вовсе и не ко мне:

— Но многое в жизни глупо и…

Запнувшись, она перешла на родной язык, произнеся как бы в задумчивости:

— Et pas toujours la partie la plus mauvause[9].