Надсмотрщик-мулат, выбрав из партии десяток невольников, построил нас и вывел на улицу.
— Только без глупостей, девочка! — приказал мне перед этим мистер Кэллоуэй.
Возможно, эти слова, возможно, вид прохожих на улице, обычных людей, спокойно идущих по своим делам, а возможно, свежий воздух, солнце и красота цветущей камелии, розовой на желтоватом фоне облупившейся стены, так подействовали на меня, что я совершенно неожиданно и непредумышленно совершила странный поступок. Поступок этот удивил даже меня саму. Я попыталась бежать.
Но не успела я сделать и двух шагов, как почувствовала на своем плече железную хватку руки мистера Кэллоуэя. Он с силой развернул меня к себе лицом, отчего я закричала, но прохожие лишь с любопытством оглянулись на нас. И по сей день я помню лицо одного из прохожих, как помню и того джентльмена, что стоял с поднятой рукой, когда меня увозили от отцовской могилы, — застывшая фигура эта навеки запечатлелась в моей памяти. Подобной застылости мистер Кэллоуэй, однако, отнюдь не проявил. Рванув меня за плечо, он приблизил ко мне лицо, губы его под черными усами раздвинулись, сердито зашевелились, обнажив желтоватые зубы.
— Дура, — произнес он, — дура проклятая! Хотела мне торги сорвать? Лучше не пытайся! Я и не таких обламывал, и тебе шею сверну, если на торгах не получу свои пять долларов!
Цепочка невольников под предводительством мулата-надсмотрщика между тем успела уже уйти далеко вперед. Люди двигались медленно, согнувшись, как двигаются батраки в поле, опасливо ставя ноги в башмаках на непривычно гладкий тротуар и слегка вытянув шею, поматывая головой из стороны в сторону, мерно, как бредущая к хлеву скотина.
— Давай поторапливайся, — скомандовал мистер Кэллоуэй, и я поспешила за ним по
Мы приблизились к высокому красивому зданию на пересечении двух улиц, а точнее, Ройял-стрит и Сент-Луис-стрит, и через маленькую дверь черного хода вошли внутрь, где долго шли по каким-то коридорам, пока надсмотрщик не остановился и вся партия не собралась вокруг него; в полумраке, теснясь друг к другу, все ждали, и в тишине слышалось напряженное взволнованное дыхание.
Потом мистер Кэллоуэй провел нас в большой, благородных пропорций зал, украшенный колоннами, настенной росписью, с черно-белым мраморным полом — словом, красивее этого зала мне еще не доводилось видеть. В этом зале освещенные солнечными лучами сидели дамы и господа. И когда мы вошли, жмурясь от неожиданного солнечного света, взоры всех собравшихся обратились к нам. Под этими взглядами мистер Кэллоуэй вызывающе молодцеватой походкой, закусив сигару еще более лихо, чем обычно, прошел к возвышению, где стоял стол. Мы потянулись за ним.
Я забыла сказать, что здание это назвалось отель «Сент-Луис».
Торги начались, совершенно обычные, как я думаю, если не считать того, что элегантность обстановки заставляла аукциониста несколько приглушать зычные свои крики. Он выкликал тот или иной выставленный на продажу живой товар, перечисляя его стати и особенности и предлагал заинтересовавшимся осмотреть товар самолично. После этого следовал осмотр: проверяли зубы, осторожно выворачивали веки, сгибали и разгибали суставы, чтобы посмотреть, не хрустят ли, задирали юбки, приподнимали штанины, проверяя ноги, расстегивали ворот рубашки, чтобы удостовериться, нет ли на коже клейма — клейменный раб почитался плохим рабом, — внимательно изучали руки (если покупатель был владельцем хлопковой плантации, то его интересовали негры с сильными руками и гибкими ловкими пальцами — руки профессионального сборщика хлопка). И в течение всего осмотра тот или другой невольник стоял молча и неподвижно, с отсутствующим видом или же с легкой улыбкой, уверяя, что «Да, сэр, да, сорок три годочка прошло с той жатвы», как лгал седовласый негр, в то время как я ненавидела и его, и всех остальных.
Я стояла, глядела и чувствовала, что вынести это не в состоянии. Нет, я плюну в лицо тому, кто вывернет мне веко, вцеплюсь зубами в палец, который приподнимет мне губу; я не допущу, не допущу этого!
Потом настал мой черед. Я поднялась на помост и, повинуясь приказу, стала медленно вертеться.
