С этими словами она вышла, не прикрыв за собой дверь. Медленно повернувшись, я стала глядеть в окно — огромное, от пола до потолка, оно выходило на маленький балкончик. Снаружи, в пространстве, окаймленном раскрытыми ставнями, зарослями дикого винограда и кружевом балконной решетки, было солнце и нагромождение черепичных крыш — красных, коричнево-желтых и синих, а вдали, за их пестрыми, геометрически точными скатами и пересечениями возвышался увенчанный золотым крестом шпиль собора.
И я подумала, что среди всех несчастий я ни разу не помолилась. А ведь в Оберлине я много молилась о покорности воле Божьей. От тех старых времен во мне оставалось теперь лишь смутное чувство какой-то вины.
О почему, почему я не молилась тогда больше, лучше!
Теперь же в молитве мне было отказано, потому что как молиться, если сердце высохло как изюмина, а пространство улетает от тебя, разбегается во все стороны, как в бескрайней песчаной пустыне?
Бросившись на огромную кровать с пологом, я легла на спину и уставилась в серый потолок.
Итак, мне предстояло жить в доме Хэмиша Бонда.
На бившем с балкона солнце сплетения виноградных лоз казались черным кружевом. До меня долетал то слабый шум улицы, то погромыхивание каких-то кастрюль и горшков в недрах дома. В комнату с жужжанием влетела муха и уселась мне на лоб. Но я не пошевелилась, полная странной решимости вытерпеть эту маленькую досадную неприятность, как если бы это могло отвести от меня неприятность большую. Словно все улетело — прошлое и будущее, радости, горести, дурные предчувствия — все ушло в песок, в ничто, превратившись в жалкую тень самих себя. Я не сводила глаз с серого потолка, чувствуя, как под мышками у меня собираются бусинки пота, как вниз устремляются тонкие щекочущие струйки и влажной становится кожа под коленками.
И чем больше удалялись от меня прошлое и будущее со всеми их радостями и огорчениями и уходил, отлетал от меня предметный мир вокруг, тем сильнее я погружалась во внутреннее ощущение своей телесности, чувствовала темное движение крови по венам, мерные, страшные в своем однообразии сокращения сердечной мышцы, и как если б можно было заглянуть в эту темную глубину, так и я видела собственное сердце, рубиново-красное, скользкое и поблескивающее во мраке, видела его влажные движения, и там, дальше, в глубине, хитрые переплетения и вздутия, серая тьма, ток беловатой лимфы и алость крови, нежная дряблость, мягкость и темнота, темнота… Словно шарахнувшись от яркого света, я проваливаюсь в глубь своего существа и лечу, лечу, как в темный, вязкий, мягкий колодец, погружаясь в сон и небытие, но все же не хочу прервать смертоносный этот полет.
И тут внезапно я села в постели, крикнув — или думая, что крикнула: «Мне надо остановиться! Надо остановиться!» Я выбралась из постели, неуклюже, кубарем выкатилась из нее, опустившись на пол на одно колено и руку, чтобы скорее прекратить падение.
Подняв глаза, я опять увидела вдали над крышами золотой крест собора и в мгновенном замешательстве вдруг поняла, что стою в молитвенной позе на одном колене возле постели, и это показалось мне знаком свыше. Я опустила на пол второе колено и, прислонившись лбом к кроватной раме, воззвала к Господу еще и еще, пытаясь молиться.
Наверное, мне это удалось, только вдруг посреди моих отчаянных призывов к Господу в сознании моем возник образ Сета Партона в тот день в зимней роще, на заснеженной поляне: голова обращена к небу, рука победно поднята ввысь, и слышится его убежденное: «Нам уготована радость!»
Молиться я так и не смогла, понимая, что отныне иначе не будет: я не смогу молиться, хотя теперь как никогда нуждаюсь в молитве — покинутая, всеми оставленная, проданная в рабство, одна в чужих краях, не смогу из-за того, что некогда, после той сцены в лесу, вернувшись к себе домой, хотела молиться о том, чтобы оказаться достойной той радости, которую обещал мне Сет, — и не смогла, а только плакала в горе и непонятном отчаянии.
Значит, это моя вина. Найди в себе я тогда силы помолиться, и все было бы иначе, и не была бы я сейчас здесь, в доме рабовладельца.
Но если виновата во всем я сама, то почему же возненавидела я Сета Партона?
Быстро поднявшись, я стала деловито вслух повторять какие-то слова, которые оказались таблицей умножения. Я твердила таблицу усердно, торопливо, как прилежная школьница, повторяющая урок. И лишь добравшись до умножения на три, я осознала, что делаю. Что ж, надо же на что-то опереться, если молиться не можешь…
