День за днем продолжался обстрел. Говорили, что оснащенные пушками корабли Фаррагута встали на якоре за лесом, чуть ниже Форт-Джексона. Они палили и днем и ночью. Иногда орудий не было слышно, но потом ветер менялся, и опять раздавались гул, орудийные раскаты, и воздух гудел от разрывов. Особенно слышно это было ночью.
— Слышите? — сказала я однажды вечером, сидя у Хэмиша в кабинете. — Вот теперь очень ясно слышно.
Он поднял голову, прислушался, а потом сказал:
— Скоро все кончится. Генерал Ловел готовится к эвакуации. А люди все надеются на что-то, верят в неприступность фортов.
«Фортов» он произнес презрительно, словно выплюнул это слово. Потом он поднялся с кресла и, опираясь на палку, вытянул шею, опять прислушиваясь.
— Ты хочешь, чтобы победили они, — сказал он.
Ошеломленная, я не могла выговорить ни слова.
— Разве я не прав? — допытывался он.
Я чувствовала себя словно загнанная в ловушку этим постыдным допросом.
— Не прав? — опять повторил он и подался вперед, с жадностью ожидая моего ответа. Так и не дождавшись, он сказал: — Я тебя не виню. Как винить тебя после всего, что выпало на твою долю? После продажи на торгах и всего остального. — Он помолчал, наклонил голову. — Всего остального, — повторил он. — Включая меня.
Он передернул плечами. Потом сказал с хмурой задумчивостью:
— Надо было мне тебя на Север отправить.
Эти слова внезапно вернули мне дар речи и вместе с ним пробудили в душе тоску.
— Почему вы не поехали со мной на Север! — воскликнула я. — Мы поехали бы вместе, вдвоем!
Он глядел на меня изумленно, непонимающе.
— Почему? Почему? Если вы меня любите!
Никогда до этого, даже в самых потаенных мыслях своих, я не называла то, что было между нами, любовью. Временами он произносил это слово, но только изредка и как-то вскользь, смущенно, давая ему будто невзначай проскользнуть среди других ласковых слов. Теперь же слово это вырвалось у меня, и я не поверила собственным ушам. Вначале, изумленная, я почувствовала даже некое облегчение, но при этом у меня даже дыхание перехватило, словно я резко вынырнула на поверхность. И тут же меня охватило чувство вины. Но в чем же я виновата? В чем? — хотелось мне выкрикнуть в лицо обвинителям.
Молча слушала я дальние выстрелы, глядела на неподвижное пламя свечей в подсвечнике.
Потом я поняла, что и Хэмиш слушает их.
— Так ты хочешь, чтобы они победили? — опять требовательно спросил он.
И после того как я опять не ответила, он спросил вновь, на этот раз со сдерживаемой яростью:
— Разве не так? Разве не так?
— О, что вы от меня хотите! — в сердцах воскликнула я, и глаза мои наполнились слезами.
Он отвернулся от меня, поднял голову, прислушался к дальнему рокоту орудий.
— Что я хочу от себя самого? — спросил он наконец.
Этой ночью лежа в постели Хэмиша рядом с ним, спящим, я горько плакала. Я стала думать, неужели правда мне хочется, чтобы победил противник? Мысль эта вызывала ужас, глубокий, смутный ужас.
Но и охваченная ужасом, я понимала, и мне это было совершенно ясно, что странным, причудливым образом страх этот сопрягается с картиной негров на плантации, негров, корчащихся под ударами бича. Бич щелкал в вечереющем воздухе, и головы рабов опускались, склонялись долу, как колосья на ветру. Но вот одна из голов приподнялась, и я увидела горестный и обвиняющий взгляд старого Шэдди. Взгляд этот был устремлен прямо на меня. И вот тут-то я заплакала. Я плакала от одиночества, оттого, что чувствовала себя в ловушке.
В ночь на 23 апреля Фаррагут штурмом взял форты, как игрушки опрокинув все выстроенные нами укрепления, и двинулся к Карантину, где весь следующий день зализывал раны, поджидая помощи сухопутных войск.
Генерал Ловел, руководивший обороной Нового Орлеана и собственными глазами видевший триумф противника, насилу смог уйти на своем катере обратно в город.
Новость эту мы узнали утром, и сопровождалась она звоном дверного колокольчика и громкими криками в нижнем холле. Хэмиш спустился вниз в халате и, тут же вернувшись, начал одеваться.
Когда он был еще в холле, я, перегнувшись через перила, увидела, как он сунул в карман пистолет, после чего удалился вместе с зашедшим за ним членом комитета обороны.
Я удивилась, зачем ему понадобился пистолет? Неужели еще предстоит последнее сражение? С пистолетами против огромных черных кораблей за мысом?
Теперь можно было различить вдали сухие хлопки выстрелов, а потом раздался хриплый, скрежещущий рев орудий; возле причалов звук этот нарастал. Потом в небо взвился первый столб черного дыма, дым этот растекался по ясному весеннему небу, и когда он поднялся выше соборного шпиля, дальний рев орудий стал еще яростней и оглушительнее, а визг и скрежет превратились в глухой и низкий грозный рокот. Я заметила, как ярко блестит золотой крест на соборном шпиле, как четко вырисовывается он на фоне неестественно темных клубов дыма.
