Потом вверх поднялись новые столбы дыма, еще и еще. Нижний край этой дымной черноты вздувался и вихрился, его окаймляла тонкая полоска пламени. Подняв вверх взгляд, я увидела солнце, казавшееся очень маленьким и янтарно-желтым, с трудом пробивающимся сквозь черную сажу небосклона.
Долли вбежала ко мне в комнату, и мы вместе стали глядеть с балкона вниз. Долли тяжело дышала, запыхавшись.
— Все горит… — бормотала она, возбужденно тараща глаза, — …и сгорит дотла, как в Писании сказано. Вот оно светопреставление, по слову Господню!
— А они… — я запнулась, не зная, как назвать противника, — они уже здесь?
— Солдаты-то? — переспросила Долли, потом сама же и ответила: — Нет, это еще не янки, их здесь нет, это наши поджигают.
Она наклонила к плечу голову, прислушиваясь к дальним орудийным раскатам. Потом сказала задумчиво, как опечаленный наказанный ребенок:
— Вот бы и мне туда…
Хэмиш вернулся лишь к вечеру. Растрепанный, весь в саже. Толпа, объяснил он, первым делом стала жечь корабли на причале. Они поджигали суда и отправляли их дрейфовать вниз по реке.
А потом только принялись за хлопок. Миллионы долларов полетят к черту. Поджигают хлопок с таким видом, словно делом заняты. Он помолчал, потом сказал:
— Хлопок!.. Подумать только.
А потом:
— Форты и хлопок — это им доступно, в это они верят.
И еще:
— Надо же людям во что-то верить…
Но корабли и хлопок были только началом. Ощущение предательства и ярость перешли в повсеместную и радостную жажду разрушения. Народ штурмовал питейные заведения и бакалейные лавки. Начались грабежи, но грабежи эти были странными, дикими: хватали что ни попадя, как казалось, ради одного удовольствия схватить. Дальше — больше. Солдаты Ловела, которые могли бы восстановить порядок, готовились к эвакуации. Охрана, не внушавшая толпе ни малейшего почтения, была рассеяна. Неистовство толпы к вечеру достигло апогея. С наступлением темноты начал полыхать огонь, и пламя пожаров вздымалось высоко в небо.
— Если Фаррагут не поторопится, — говорил Хэмиш, — он придет к пепелищу.
Как-то раз к Хэмишу после обеда зашел его коллега по комитету. Они заперлись в кабинете, а я засиделась на балконе, наблюдая за полыхавшими в темноте пожарами. Ко мне опять присоединилась Долли — посмотреть с места с хорошим обзором.
— Грабежи, говорят, пошли жуткие, — сказала она. — Что сцапаешь, то и твое. Бочки с вином разбивают, девок лапают, насилуют. Как с цепи сорвались. Пасть раззявят и льют себе ром прямо в глотку, пока не свалятся как подкошенные. В закоулках девок щупают, трахаются, такое делается — разве остановишь…
Резко повернувшись к ней спиной, я вернулась в комнату. Я сидела в кресле в темноте, стараясь ни о чем не думать.
Потом в комнату пришла и Долли. Зажгла свечу, поставила ее на стол.
Сверля меня взглядом, она сказала:
— А тебе вниз спуститься разве не охота? Огни, танцы, весело…
Так вот что, оказывается, предвещала и обещала та музыка и то веселье год назад — обещано было и это, долгожданное и чаемое, лелеемое в тайных мечтах — дьявольский гул орудий, всплеск бурного веселья, бешеная пляска, языки пламени, взметнувшегося в темноту. Может быть, это и было воплощением свободы, которой так трепетно жаждали сердца?
Что ж, вот они и получили свободу, и как ни странно, ни дико, получила ее и я.
Позднее в комнату ко мне поднялся Хэмиш. В руках у него был карабин, который он примостил у балконной двери. На стол выложил два пистолета. Он сказал, что хоть и не ожидает никаких неприятностей, но на всякий случай принес оружие — если кто попытается вломиться в дом, он сможет отсюда оборонять ворота. И спать он ляжет здесь, предупредил он.
Он спустился вниз, и было слышно, как они вместе с Джимми навешивают на ворота дополнительные цепочки и запоры. Потом он вернулся с винтовкой, ее он тоже поставил возле окна.
Мы стали готовиться ко сну. Хэмиш Бонд все время молчал. В моей постели он не спал со мной с той давней ночи, когда бушевала страшная гроза. И вот он снова здесь со мной. В душе всколыхнулись переживания той ночи — они ворвались в мирное настоящее, словно замкнулся круг и все, что было между первой ночью и этой, которой вот-вот предстояло наступить, ушло, рассеялось как дым.
Лежа на кровати в темноте — свеча была погашена, — мы следили, как мерцают отблески огней на потолке.
— Давай-ка спи, — сказал Хэмиш с некоторым раздражением в голосе.
— Не могу, — жалобно произнесла я.
— Мэнти, — сказал он, — все уладится, надо спать, Мэнти.
Он гладил меня по голове, отводя волосы со лба.
Я закрыла глаза, стараясь забыться, раствориться в ритмическом движении его руки. Тщетно. Мне стоило труда не открывать глаз и оставаться неподвижной.
После долгой паузы он окликнул меня:
— Мэнти?
— Да, — сказала я и открыла глаза.
На потолке все еще мерцал светлый отблеск.
— Ты ведь не спала, правда?
— Нет, — сказала я.
Он опять погрузился в молчание. Держа его за руку, я слышала его дыхание. Я старалась дышать с ним в унисон. В этом было, если не радость, то умиротворение, чувство защищенности.
Потом он сказал:
— Как тем летом.
