Воинство ангелов полностью

Я решила, что, лежа со мной в постели, он, как и я, переживает возвращение вспять, волнение первой нашей ночи. Сердце мое рванулось к нему, и я крепче сжала его руку.

— Тогда я тоже спал здесь, наверху, — говорил он тем временем, — чтобы больным было побольше места или чтобы было не так душно, — а внизу на улице горели смоляные бочки и…

— А, так вот о каком лете вы говорите, — сказала я.

Но он, не поняв, что я имею в виду, лишь отозвался:

— Да, я о том лете… в пятьдесят третьем году это было… да… по ночам возле ворот горела смола и на потолке был отсвет, и вот так же дрожал и мерцал. И все время стреляла пушка — воздух очищала — и так всю ночь. Кто-нибудь из больных вскрикнет, позовет — и опять тишина. Казалось, рассвет никогда не наступит. Но он наступал, и ты…

— Мишель мне рассказывала, — коротко сказала я.

— Рассказывала? — переспросил он, потом помолчал. — Мишель… — проговорил он, — она вела себя удивительно: ухаживала за больными, трудилась день и ночь. Делала все что можно, не пугалась ни черной работы, ни вида смерти. И Джимми тоже был молодцом. Они работали и смеялись, вели себя как свободные люди.

— Мишель считает, что ваша доброта вроде как болезнь, от которой никак не избавишься.

Казалось, Хэмиш обдумывает услышанное, а обдумав, он откликнулся, эхом повторив:

— …как болезнь.

Тяжело повернувшись на правый бок, он вглядывался в меня в падавшем с потолка неверном свете.

— Значит, Мишель так считает, — сказал он.

— Так, — подтвердила я.

Опять перевернувшись на спину, он уставился в потолок.

— Похоже на ту ночь, когда мы штурмовали деревню, — прервал он наконец молчание. — Тогда тоже все горело — огонь, крики…

— Деревню? Какую деревню?

Он не сразу ответил.

— Какую? — задумчиво повторил он. — Ей-богу, не помню, как называлась эта деревня. А может, я и не знал этого никогда. Большая такая деревня. И горело ужас как… Повсюду валялись тела. И некоторые еще пытались ползти. Человеку череп раскроят, внутрь руку сунут, а он все силится уползти и…

Резким движением я села в постели.

— Да что вы такое говорите? О чем вы? — сердито спросила я.

— Ляг, Крошка Мэнти, — сказал Хэмиш. — Говорить можно и лежа.

Я нехотя опустилась на подушку.

— Ты ведь даже не знаешь, кто я такой, — сказал он.

Мне показалось, что я проваливаюсь в бездну.

— Может быть, и я-то толком не знаю этого, — продолжал он.

— А я знаю, знаю! — отчаянно выкрикнула я, опять вскакивая в постели. — И знаю, какой вы добрый!

— Приляг, Крошка Мэнти, — сказал он.

И я опять опустилась на подушки.

— Даже имя мое, — сказал он, — не Хэмиш Бонд.

— Да, вовсе не Хэмиш Бонд меня зовут, — продолжал он. — Хэмиш — так звали одного шкипера, с которым я одно время имел кое-какие дела, дела, надо сказать, весьма опасные. Это был шотландец, рыжий, усатый и с глазами белыми и холодными, как лед. А Бондами звалась родня с материнской, американской стороны твоего знакомца Приер-Дени. Одно время мне удобно было выдавать себя за его кузена родом из Южной Каролины. Но этот кузен будто бы давным-давно покинул родные места, отправился во Францию, плавал потом по всем морям. Так мне удобно было говорить на случай, если кто-то спросит меня о Южной Каролине, а я ее и в глаза-то никогда не видел. И слава богу, что не видел. Сколько себя помню, мать мне все про нее рассказывала, все уши прожужжала. Она вроде из Южной Каролины была или так, по крайней мере, говорила.

И добавил хмуро:

— Говорила, это уж точно.

И продолжал:

— Наверное, сперва все было иначе. Но запомнился мне ее голос, который все говорит, говорит, а чем больше она говорит, тем сильнее отец втягивает голову в плечи.

— А ваше имя… — выговорила наконец я. — …Как оно на самом деле?

Но он не обратил внимания на мой вопрос. Глаза его по-прежнему были устремлены к потолку, к отсвету огней на нем.

Затем он сказал:

— Красивая она была женщина, насколько мне помнится. Да, наверное, так оно и было. До тех пор, пока в ее черных глазах не зажегся этот дикий огонек безумия. И рот не стал кривиться и подрагивать во время этих ее речей. А бывало рот ее дергался и когда она молчала. И тогда я глядел на нее и как будто слышал эти слова, хотя с губ ее не слетало ни звука.

А потом он сказал:

— Я и сейчас их слышу.

— Как вас зовут? — спросила я. — Как вас зовут по-настоящему?

— Агломеклоха-беседа — вот как они меня называли. — Он коротко хохотнул, издал горлом странный сдавленный звук, мгновенно оборвавшийся. Знаешь, что это значит? — спросил он.

— Нет.

— Капитан, который сперва бьет, а потом начинает беседу, вот какое прозвище я получил. — Он опять хохотнул и добавил: — Что ж, в то время я таким прозвищем гордился.

И еще сказал:

— Должен же человек гордиться чем-нибудь…

И опять уставился в потолок. Издали донеслись какие-то крики.

— Как вас зовут? — настойчиво спросила я.

— Не важно, — ответил он, по-прежнему не сводя глаз с потолка. — Это было так давно…

Я рывком села в кровати. Ухватив его за плечо, тряханула его.

— Но я должна это знать! — отчаянно выкрикнула я. — Неужели вы не понимаете? Я должна знать!