Так что последовал указ императора, который историками будущего, вероятно, будет расценен, как очередное доказательство неадекватности Павла. Государь предписывал своему подданному, генерал-губернатору Нижегородской губернии Андрею Ивановичу Вяземскому, не препятствовать любви его дочери и действительно статского советника Сперанского.
Казалось, разве такими делами должен заниматься император? Неужели Павлу было важно влезать даже в личную жизнь дворян, ещё больше ограничивая их свободу. Но указ сохранится, и по нему будут защищать диссертации, выходить научные статьи. А всего-то, на самом деле, рыцарь Павел сделал маловажную для себя уступку даме сердца Аннушке, чтобы чуть позже, когда рыцарь тайком проникнет к своей возлюбленной, уже она сделала маловажную уступку.
Петербург
11 июля 1797 года
И всё-таки странная в России складывается внутренняя политика. Есть император, и всё, что он скажет, ближайшие к нему чиновники сразу же стараются выполнить, при этом они не особо избирательны в методах. Но есть иная сторона жизни и в столице, и в иных городах. Речь идёт не о неисполнении указов государя, а скорее, напряжении в поисках тех действий, которые могли бы позволить жить по-старому, но при этом не быть в подобном кощунстве замеченными. Дворянство ищет, как обойти закон, и между собой в этом солидарно.
Например, государь велел всем обедать не позже часа дня. Ну, так и зовут на обеды гостей к этому времени, но вот сам обед начнётся именно в три часа. А до того будут досужие разговоры, а особо дружественные между собой мужчины позволят себе поговорить и о том, какие всё-таки безобразники эти Кутайсовы, да и Пален не далеко отошёл в своем коварстве. Или же друзья выскажутся о запрете носить широкополые шляпы. Да, их на улицах Петербурга не встретишь, но никто не выбрасывает такие, считающиеся республиканскими, головные уборы. Напротив, парадоксальным образом, но у модисток, как и у портных, заказ на широкополые шляпы остаётся стабильно высоким.
Это на самом деле очень опасные тенденции. Если указы императора, пусть и касающиеся быта и повседневной жизни, игнорируются, то недолго дойти и до того, чтобы всё, что будет повелевать Павел Петрович, общество пропускало мимо ушей. И в России недейственны механизмы принуждения. Так что при массовом неповиновении никто ничего сделать не сможет, если только это неповиновение не станет выражаться в сопротивлении властям с оружием в руках.
Если императора в столице нет, то Петербург живёт своей жизнью, дворянство обедает, как заблагорассудится, работает из рук вон плохо, словно в отместку за притеснения. Ну, а поедет Павел Петрович обратно в город на Неве, так по всем рекам и каналам Петербурга быстрее ветра разносится весть: хозяин-сумасброд возвращается.
И тогда многие станут прятаться в своих домах уже потому, что не хотят гнуть спину перед медленно проезжающей императорской каретой, словно крестьянин какой. А Павел едет и поражается, почему уже ближе к вечеру, а улицы Петербурга пустые, встречаются лишь единичные горожане. Да и карет мало. А просто кучера резко сворачивают с тех улиц, где может проехать император, а то барину не нравится при встрече с экипажем государя выходить из кареты и опять же гнуть спину. Барин вообще притомился от вина и с трудом может выбраться из экипажа.
В таком случае должен сработать аппарат принуждения. А что есть в наличии у власти из силовых органов? Сперва нужно бы сказать, чего нету — тайной службы и своего условного Шешковского, упоминание имени которого уже приводило в порядок помыслы любого дворянина. Нынче есть полицмейстерский аппарат, крайне недостаточный, чтобы даже расследовать преступления, если только преступник не пойман с поличным.
Или гвардия? Так Павел совершил ошибку, когда растворил свой вышколенный полк гатчинцев среди гвардейцев. Ранее безупречный солдат, знавший только муштру и воинский порядок, попадает в царство сибаритов с пьянством, игрой в карты и любовными похождениями. Это как монашке попасть в публичный дом. Тут или с ума сойдёт бедная невинная душа, или станет не такой уж и невинной. Гатчинцев нужно было держать вместе, и тогда никакая сволочь, по типу Палена, не смогла бы так легко проникнуть в императорские покои и лупануть курносого царя табакеркой в висок.
И сейчас, когда я выходил из застенок Петропавловской крепости, Петербург был тем городом, иным, открытым и даже излишне свободным, когда воля становится вульгарной и приторной, даже преступной. Человек, проживший некоторое время в столице, сразу скажет, что императора в Петербурге нет, так как слишком много людей на улицах, да и свет по вечерам горит из окон, что запрещено, ибо государь повелевает после десяти вечера спать.
