Хорошо, если ты постоянно чувствуешь себя свободным, и нет периодов, когда приходится сдерживаться. Но вот эти люди, почувствовавшие, что вся или почти вся власть уехала относительно далеко, в Гатчино, начинают вести себя откровенно постыдно. К примеру, уже перейдя мост от Петропавловской крепости, я заприметил молодых людей, которые щеголяли в широкополых шляпах, лишь с чуть подрезанными краями. Если ты такой вот свободолюбивый, так покажись в шляпе на дворцовой площади, когда в Зимнем дворце будет смотреть в окно император.
Ну, да ладно, теперь-то я уже полностью уверен, что в каждом поколении есть свои бунтари и те, кто пытается в молодости бросить вызов системе. Как правило, эти же активные молодые люди, теряя со временем приставку «молодые», становятся истинной опорой государства.
— Ваше превосходительство! — кричал мне Никифор, чуть ли не прорываясь через пост солдат, выставленный на краю моста, ведущего к крепости.
— Ну, те, Никифор! Ты что, похоронил меня? Чего слезы-то льёшь? — отшучивался я, пока унтер-офицер на посту вчитывался в бумагу-разрешение на выход.
Проявление эмоций в этом времени несколько иное, чем в той реальности, которую я покинул. Для мужчины нормально плакать, кстати, не нормально не плакать. Вот он бесстрашный воин, без страха и упрёка идущий в бой, но по окончании оного может и всплакнуть. Или расплачется от того, что дама отказала. И это в порядке вещей. Только я не могу вот так себя вести, всё же в будущем мужчины не плачут, а лишь огорчаются.
— Тута-ка все всполошились, приезжали даже от невесты вашей, ну, от тестя всё же скорее, чем от будущей госпожи, — сообщал мне новости Никифор, пока мы шли к стоявшей в метрах ста карете.
Рядом шёл Карп Милентьевич, а также два его бойца. Я знал этих парней — лучшие воины, которые более остальных подходили бы в телохранители. Скажу так, что, если бы они стояли у дверей Павла Петровича в той реальности, когда его пришли убивать, то, несомненно, большой кровью обошёлся бы проход заговорщиков в покои к императору, если им вообще получилось бы пройти.
— Никифор, ты не говори пока о молодой госпоже. Сладится, так и Бога моли за неё, а нет… Я вон уже и арестантом побыл, может, она и откажет нынче. А в остальном после всё расскажешь и подробно, мне весьма любопытно каждое слово, что было сказано Андреем Ивановичем Вяземским, — сказал я своему слуге и непроизвольно обнял его.
Эх, эмоции! Но вот чувствовал я, что эти люди, приехавшие встречать меня из тюрьмы, искренне по-хорошему ко мне относятся. Потому к чёрту сословные предрассудки, и я стал обниматься с Карпом и Никифором. Ощущение, будто отсидел в тюрьме не меньше пяти лет, а прошло-то всего чуть более полутора месяцев. Но тут даже не так важен срок, который я провёл в сырой камере, которая в дни особой жары ассоциировалась у меня с микроволновой печью, когда я был подогреваемым бифштексом. Важнее, что я был выдернут из интересной жизни с постоянным взлётом вверх, и оставался страх, что я всё потерял и рухнул в пропасть.
Но, нет, я на свободе, меня не лишили, по крайней мере, всех заработков и земли. Ну, а что касается того, что я не глава Уложенной комиссии, так разберёмся ещё. По крайней мере, Лев Цветаев обещал уйти в управление моими предприятиями, оставляя службу. Были и те бывшие студиозусы, которые уже занимались составлением «Истории государства Российского» и не принимали участия в Уложенной комиссии. И от выполнения заказа на написание «Истории государства Российского» меня не освобождали, об этом не было речи с человеком из дворцовой службы, который пояснял мне волю государя. Эта работа имела мало отношения к законотворческой деятельности Уложенной комиссии. Так что я жду отток людей от предателя Тимковского. Пусть заваливает работу.
Выходя на волю, я не ощущал себя в полном информационном вакууме, многое знаю, что творилось вокруг меня. По крайней мере, в последние дней десять я имел вполне себе регулярное общение посредством эпистолярного жанра с Вяземским, Александром Куракиным, Николаем Резановым. Именно так, по мере количества писем. А могли бы писать и другие. Вот с этим нужно будет разобраться.
— Новая карета? — спросил я, рассматривая свой выезд.
Если кони были узнаваемые, красавцы шайры, то карета имела по современным меркам футуристический вид с несколько обтекаемыми углами и главное — колёсами с каучуковой обмоткой. Такой себе «Феррари конца XVIII века».
— Шайры откуда? — спросил я, поглаживая одного из четырёх коней чёрной сверкающей масти, в холке выше любой лошади, что приходилось видеть.
— Тарасов прислал, — отвечал Карп, наконец, сказавший хоть что-то. — Завод конный он решил возводить в Белокуракино, вот английских сих гигантов и закупил.
