Писатель подозревал, что перед свиданием Билли намеренно дали высокую дозу седативных препаратов, чтобы он не смог поведать внешнему миру об условиях в госпитале и своем лечении.
Однако здешние врачи не знали, что в Афинской психиатрической клинике (независимо от того, давали ему лекарства или нет) Миллиган часто начинал беседу с писателем как одна личность, а потом, увлекаясь предметом обсуждения, сплавлялся в Учителя. Поскольку личности в фазе «я не знаю, кто я» когда-то были частью Учителя, они все слышали про книгу.
– Подозреваю, что рейджен захочет узнать, выполнил ли я свое обещание и не приписал ли ему другие преступления, в которых его до сих пор обвиняют, – сказал писатель. – Если он сплавится с остальными и придет Учитель, сообщи мне, пожалуйста.
Миллиган кивнул и начал читать рукопись.
Немного погодя писатель отлучился в уборную. Когда вернулся, Миллиган поднял глаза, улыбнулся и указал на страницу номер двадцать семь, где успел написать: «Учитель».
Не узнать его было нельзя.
Они с писателем приветствовали друг друга, вспоминая, что не виделись с того самого короткого заседания, на котором присутствовал Учитель и давал показания доктор Милки.
Учитель – всегда любивший точность – предложил внести в рукопись несколько поправок:
– Вы пишете: «аллен вошел в спальню, где Марлин курила сигарету». Она не курила.
– Сделай пометку на полях. Я изменю.
Несколько минут спустя Учитель покачал головой:
– Вот тут: «Он ограбил геев на придорожной стоянке и воспользовался для этого машиной матери». Если быть точным, машина принадлежала мне, хотя и была записана на ее имя. Может быть, надо изменить? Например, «он воспользовался своей машиной, которая была записана на имя его матери»…
– Черкни там, – ответил писатель.
Учитель исправил сцену Рождества, во время которой сестра Билли Кэти и его брат Джим предъявляют кевину доказательства того, что это он совершил нападения на придорожной стоянке.
Он предложил, чтобы писатель написал: «Кроме того, ты давно уже бросил семью».
– Видите ли, Джим уехал, и защищать маму теперь приходилось Билли. Он считал, что Джим сбежал, просто умыл руки. В тот вечер кевин бросал Джиму обидные упреки, но это потому, что считал, что Джим их покинул – малышку Кэти и маму. Он в семнадцать лет уезжает, поступает в колледж, идет в ВВС и бросает меня, единственного мужчину в доме, защищать маму и сестру, которая сама еще ребенок. А мне всего пятнадцать с половиной. Защищать их должен был Джим, он старший. Я считал, что он бросил семью.
– Это важно, – сказал писатель, – потому что я описал сцену глазами Джима, основываясь на нашем с ним телефонном разговоре. Теперь ты можешь ее исправить. Только ты говорил все это тогда или додумываешь сейчас, оглядываясь в прошлое?..
– Нет, я так ему и сказал. В глубине души я всегда злился, что Джим нас бросил.
– кевин чувствовал то же самое?
– О да. кевин знал, что Джим нас бросил. Он был не охотник брать на себя ответственность, но боялся за маму и Кэти и старался их защищать.
Читая дальше, Учитель покачал головой:
– Этот персонаж у вас говорит: «Да, ты в этом разбираешься». Он бы так никогда не сказал. На их языке это будет: «Ага, ты в этом волокешь». Вам придется переделать. Эти двое должны говорить, как хамы и бандиты. Они такими и были. Очень низкий уровень, сплошная брань. Короче, пишите как хотите, но они не должны разговаривать литературным английским.
– Сделай пометку на полях, – попросил писатель.
Учитель написал: «Больше бранных слов».
Когда Учитель дошел до конца главы, в которой рейджен входит в ворота тюрьмы в Лебаноне, чтобы отбывать там срок «от двух до пятнадцати», который ему присудили в результате сделки с правосудием, то сказал:
– Вы можете показать мои переживания, если добавите: «рейджен услышал, как за ним с громким лязгом закрылись ворота». Этот звук потом отдавался у меня в голове ночь за ночью. Я просыпался в холодном поту. Даже здесь, всякий раз как слышу лязг двери, вспоминаю Лебанон. Я всю жизнь ненавидел Чалмера, но по-настоящему понял, что такое ненависть, только в тюрьме. Вот эйприл – из тех, кто умеет ненавидеть. Она хочет, чтобы Чалмер мучился, сгорел живьем прямо у нее на глазах. Все остальные никогда ничего такого не чувствовали. Мы чувствовали злость, но не ненависть – до тех пор пока меня без вины не бросили в тюрьму. Никто не должен проходить эту суровую тюремную школу.
На пятый день, когда Миллиган вошел в комнату для свиданий, писатель сразу понял, что-то не так.
– Господи, что с тобой?
– Мне отменили препараты.
– Чтобы ты не смог со мной работать?
– Не знаю… – медленно, безжизненно произнес он и пожал плечами. – У меня сильная слабость, голова кружится. Прошлой ночью казалось, что в мозгу работает отбойный молоток. В комнате было двенадцать градусов, а я обливался потом. Пришлось взять новые простыни, потому что постель была мокрой насквозь. Сейчас мне получше, но я сказал Линднеру: «Хватит…» Он ответил, что будет снимать меня с препаратов в три приема, чтобы не было ломки…
– Ты сейчас кто?
