Грибов я в тот день собрал немного – белых штук двенадцать, подберёзовики, подосиновики, других не брал, корзина была наполовину пустой, скромный урожай, прямо скажем. Я на дно для устойчивости камешек положил, потом ветки берёзовые, а уж сверху все грибы и белые на самом видном месте. Электрички на той станции останавливаются не все, и перерыв между ними бывает большой – часа два-три.
«Ну, – думаю, – неужели своего попутчика увижу, скорей всего тоже к этому поезду придёт».
Так и было, гляжу – он уже стоит на перроне с корзиной, подхожу, спрашиваю:
– Как дела?
– Да вот, набрал разных понемногу, и то корзина неполная, посмотри. А ты как?
– А у меня только белые, полная корзина, смотри, какая тяжёлая.
Взял он мою корзину, подержал:
– Да, тяжёлая. Везёт же людям! – и на Муху поглядывает вроде бы тоскливо так.
Ну я, конечно, рассказал попутчику о своей шутке, посмеялись мы вместе. А Мухтар в ответ весело залаял. Вот как бывает.
Ольга Сергеевна шла на Литургию. Храм был недалеко от её дома, и дорогу эту она любила. Вначале нужно было перейти шоссе, а потом идти вдоль тополиной аллеи. Тополя росли и росли, несмотря на шумную дорогу рядом, несмотря на ежегодную стрижку, превращавшую их в странные деревья с пирамидальной кроной и ветвями, растущими косо вверх, но всё с теми же, знакомыми с детства, клейкими молодыми душистыми листьями.
Ольга Сергеевна оторвала один тополиный листочек, слегка помяла между пальцами, улыбнулась: весна! Кроме тополей вдоль аллеи были посажены кусты черноплодной рябины, ставшие уже высокими, цветущие буйным белым цветом весной, а осенью дающие обильный урожай.
«А какое вино вкусное из черноплодки!» – вспомнила Ольга Сергеевна свои кулинарные опыты на даче.
Пройдя тополиную аллею, нужно было идти вдоль озера, и здесь она всегда невольно замедляла шаг – впереди был храм с золотыми куполами, колокольня, а вокруг парк с аккуратными дорожками, скамейками, цветами, здесь любили отдыхать старушки и молодые мамы с колясками. Около ограды храма толпились нищие, Ольга Сергеевна бросила в приготовленные стаканчики монетки, перекрестилась при входе и вошла внутрь.
Служба ещё не началась, и, войдя в прохладный полумрак, Ольга Сергеевна сразу увидела слева от входа, там, где находился Канун, открытый гроб, в котором лежала… лежала Любовь Ивановна или, как она просила себя называть, баба Люба. Ольга Сергеевна ахнула, подошла, встала рядом с бабой Любой… тоскливо защемило, заныло, заныло сердце, заплакала… так и простояла рядом с ней всю службу и Панихиду. Подходили прихожане, молча, долго стояли, вытирая глаза.
Бабу Любу знали, она жила в десяти минутах ходьбы от храма и многие годы работала здесь, а когда силы покинули её, стала приходить на каждую службу, она сидела всегда слева у стены, с самого края широкой скамьи, а напротив был Канун.
Прихожане знали, что в Великую Отечественную войну Любовь Ивановна потеряла мужа и сына. В войну она работала санитаркой в больнице, сколько фронтовиков выходила, сколько боли и горя видели её руки и глаза!
После войны Любовь Ивановна осталась работать в больнице, а замуж больше не вышла. Став старше, перешла в детский сад нянечкой, получила от государства крохотную квартиру, а выйдя на пенсию, стала работать в храме.
Была она маленькой, худенькой, кажется, в одном и том же синем платочке в горошек, тёмной длинной юбке и такой же тёмной кофте. Лицо её было миловидным и сплошь изрезано мелкими лучиками-морщинками. Никто не знал, сколько ей лет, но все видели её ясные, светло-голубые, будто выцветшие от солнца глаза, сияющие добротой. Баба Люба никого из знакомых ей прихожан не оставляла без внимания, каждого спросит участливо:
– Как, милый, дела?
Всех называла – милый, а не по имени. И ведь помнила – у кого муж болел, кто сына в армию проводил, у кого внучка родилась, а у кого умер близкий человек. Конечно, сами прихожане рассказывали бабе Любе о себе, но она, на удивление, всё помнила и потом, потом спрашивала, интересовалась, и все чувствовали и понимали, что говорила она с каждым искренне, от души, понимали, что все они стали для неё семьёй.
А то и после службы подсядет рядом с бабой Любой одна из прихожанок и рассказывает ей торопливо что-то, та внимательно слушает, кивает головой, а потом сама что-то объясняет незатейливо и обязательно потом перекрестит: «Храни тебя, Господи!».
Ольга Сергеевна вспомнила, как недавно, перед самым Новым годом сломала руку, но в храм на службы всё равно ходила, так баба Люба сразу увидела:
– Как же ты, милая моя? Давно ли случилось? Ты сейчас творог больше ешь, тебе кальций нужен. Я же в больнице долго работала, знаю, насмотрелась.
– Баба Люба, да ведь Пост.
– А ты, милая, у батюшки попроси благословения, тебе можно.
И потом, пока почти шесть недель Ольга Сергеевна ходила с гипсом на руке, баба Люба каждый раз интересовалась:
– Ну что, милая, как рука-то твоя? Заживает?
– Заживает потихоньку, спасибо.
– Ты тяжелое не трогай, побереги себя. Неужели поднимаешь внука на руки? Нельзя пока, милая.
