– Выйду на несколько минут. Ты пойдёшь? – спросила она мужа. – Я скоро вернусь, – накинула пальто, лёгкий платок.
«Выйду, подышу воздухом», – подумал он.
В этот ночной час на заснеженной платформе не было ни души, только холодный, пронизывающий ветер и мелкий монотонный снег, снег, снег. Их вагоны оказались напротив, вышли, остановились на мгновение, пристально вглядываясь в освещённую темноту вокзала.
Они не виделись тридцать лет, но, если бы прошло триста или триста тысяч лет, всё равно узнали бы друг друга… даже если костыли, если дряхлые и полуслепые, если глухие, седые, забытые и никому ненужные. Подошли, молчали, не было, не стало вокруг никого и ничего… никого, ничего…
«Влепить бы ему пощечину за… за всё! Но я никогда этого не делала».
«За всё, что она натворила, надо бы дать ей пощечину, но я никогда этого не делал».
«Изменился… но узнала бы всегда».
«Почти не изменилась… как он её сохранил… узнал бы всегда».
Вся жизнь за минуты промелькнула перед ними, как будто смотрели в глубину неведомой пустой комнаты, но сейчас их комнаты были заполнены мужьями, жёнами, детьми, работой, и в них не осталось места ни для неё, ни для него.
«Даже на полу у двери?» – подумал он.
«Даже на краешке стула в углу?» – подумала она.
Осталось две минуты.
Молча смотрели глаза в глаза. Сколько ненужных слов было произнесено когда-то, а нужные так и не сказаны. Еле успели добежать.
– Осторожно! Двери закрываются!
Они стояли у тёмных ночных окон, стучали колеса, кружился монотонный снег, снег, снег…
Двери закрываются. Забудьте.
Забудьте меня, словно поезд, промчавший
горящие окна над чёрною чащей
и в памяти даже уже не стучащий,
как будто пропавший, как будто пропащий.
Забудьте меня. Поступите отважно.
Я был или не был – не так это важно.
Но не забывать – это право забытых,
Как сниться живым – это право убитых8.
Энгельберт
Хампердинк
– «The Last Waltz»9
Oh, how I love The Last Waltz Humperdinck! No, no, I do not see a tall, bright room and a beautiful couple in the whirlwind of the waltz, not at all, but I see the Black Sea, jellyfish near the shore, a pebbly beach, seagulls at the stern of the ship… How long, how long ago it was! And I see a train coming along the coast early in the morning…
Ах, как я люблю «Последний вальс» Хампердинка! Нет, нет, я вижу не высокий светлый зал и красивую пару в вихре вальса, совсем нет, но я вижу Чёрное море, медузы у берега, пляж с галькой, чайки за кормой корабля… Как давно, как давно это было! И я вижу поезд, идущий вдоль берега моря рано утром…
Рано утром я встала, подошла к окну поезда «Москва – Адлер» и ахнула… Мы летели в бесконечности, ни неба, ни земли, ни звёзд, ни луны, ни солнца, ни единой точки, чтобы зацепиться взгляду – ничего, только дымка вокруг, как в невесомости. Я стояла и смотрела долго, как заворожённая.
Но постепенно вдали, как акварельные краски на картине, стали появляться сначала чуть заметно, потом всё ярче, берег моря и кусочек полотна железной дороги, и я увидела на повороте первые вагоны нашего поезда, идущего по самому краю берега, так что земли не видно совсем, а море и небо слились воедино – только небо и море.
В тот год мамина близкая подруга тётя Катя устроилась на лето администратором на базу отдыха от МИСиС – Московского института стали и сплавов, расположенную около Пицунды. Она пригласила нас, и мы поехали. У мамочки был большой отпуск, почти полтора месяца, а у меня каникулы после первого курса медицинского института. Жили в небольшой комнатке тёти Кати, спали на раскладушках, ели в студенческой столовой.
В первый день было облачно, но я умудрилась сгореть так, что неделю потом прикрывала плечи платком. Море, где я была впервые, показалось мне таким солёным, что думала, не смогу плавать, однако, привыкла. Галька на берегу тоже была удивительна после наших подмосковных золотых песчаных пляжей у лесных речек.
База отдыха находилась в ущелье, по которому с гор текла в Чёрное море река Ряпша. Ходили на почту и в магазин в Пицунду пешком, проходя небольшое село, по единственной улице которого бегали, вернее, носились удивительные создания – небольшие, тощие, серые, с длинными ногами. Я их сначала приняла за диковинную породу собак, оказалось, это свиньи такие.
Однажды, возвращаясь из Пицунды, шли берегом моря, где после шторма было так много медуз, что вода была похожа на кисель, и войти в неё я боялась. А два местных жителя, стоя по пояс в море, брали на наших глазах в руки охапку медуз из воды и растирались ими, как мочалкой. Пройдя дальше, увидели маленького дельфина, выброшенного на берег штормом, ватага местных мальчишек волокла его в море.
