«Не витайте в облаках, живите среди них», – прочитала я на одном из рекламных щитов на МКАД, где на голубом фоне была только эта надпись и больше ничего, что рекламируют, кто, зачем, не поняла. Наш автобус с двадцатью паломниками – девятнадцать женщин среднего возраста и один мужчина, ехал как раз к небожителям, мы ехали в Свято-Введенский мужской монастырь Оптина пустынь.
Раннее сентябрьское утро, серенький денёк, прохладно, суббота, дачники, пробки почти до Калуги. Перед Козельском посветлело, выглянуло солнце, наш небольшой автобус сильно трясло из-за ремонта дороги, но вырвались из старинного городка, и за окном потянулись бесконечные грустные осенние поля, а из зелёной листвы берёз вдоль дороги уже выбивались первые пожелтевшие ветви, как первые седые пряди осени.
Рядом с монастырём раскинулась речка Жиздра, неширокая, извилистая, с живописной зелёной поймой вдоль берегов.
– По легенде название реки получилось, когда на одном берегу кричали «жив», то на другом отвечали «здрав», – рассказывала экскурсовод.
Сразу за рекой начинался прозрачный сосновый бор и торжественная аллея вековых высоких сосен, похожих на колоннаду, идущую до монастыря.
Устроились в Доме паломника, потом пошли в Иоанно-Предтеченский скит, расположенный в парке за воротами монастыря. Именно здесь жили известные Оптинские старцы, отсюда исходила та благодатная сила, освещающая монастырь. В скиту по сей день живут схимонахи – монахи, принявшие великую схиму – совершеннейшее отчуждение от мира для соединения с Богом, иначе – великий ангельский образ. Беспокоить отшельников и заходить в скит нельзя. Мы погуляли вокруг, казалось, и воздух здесь особый.
В четыре часа пошли на обед. В трапезной на длинных столах стояли с краю три кастрюли – «щи да каша – пища наша» и компот.
– Братья и сестры, помолимся перед едой, – призвал монах. – Отче наш, Иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя…
Вместо щей ели наваристый грибной суп – белые, подберёзовики, картошка, зелень и рыжий хлеб, то ли чёрный, то ли белый, словом, рыжий.
– Кашу кому? – спрашивала женщина, сидящая с краю, ей приходилось раскладывать всем еду в тарелки. Я не могла вспомнить, когда ела перловую кашу.
– А вкусно-то как, – соседка по столу попросила добавки.
– Вкусно, – повторила я. Запивали кашу компотом из брусники.
Вечером началась Литургия, пел хор монахов монастыря. Народа столько, что в Храм не войти, много молодёжи, стояли, слушали на улице. Служба продолжалась до девяти, потом было елеопомазание, после чего часть прихожан ушла.
Перед амвоном собрались пять-шесть монахов и запели акафист Богородице. Постепенно к ним подошли с виду обычные, современные молодые парни, одетые в джинсы, ветровки, их становилось всё больше, вот уже собрался хор, и дивное многоголосие полетело и вознеслось к небесам.
Вдоль стен Храма расставили аналои, накрыли их ризой, положили Евангелие и Крест, пришли иеромонахи, началась исповедь. К каждому священнику, их больше десяти, – длинная очередь. Стоящая передо мной молодая женщина обернулась, внимательно посмотрела на меня и, помедлив немного, спросила смущенно:
– Знаете, я первый раз исповедаюсь, подскажите что-нибудь.
Задумавшись, не сразу я ответила:
– Не называйте ни одного имени.
– Ни одного?
– Ни одного. Только «я» – не смогла, не сберегла, разрушила, обидела, не простила, не повинилась, нагрубила, обидела, обидела, обидела я, я, я… я самая, самая, самая…
– Грешная? – удивилась девушка.
– Да.
– Только так?
– Только так. Не бойтесь, Он всё знает, – я улыбнулась.
Полумрак, запах ладана, трепет свечей, лики икон, святые мощи Оптинских старцев и исповедь, исповедь, исповедь перед Евангелием и Крестом. Вышли из Храма в полночь, диск луны и бесконечно далёкие звёзды на ясном небе… и радость… радость и тишина.
А в воскресенье – Святое Причастие. Утром увидела стайку женщин, бегущих куда-то, пригляделась, а они помчались к идущему на Литургию схимонаху. Он был одет в рясу, куколь – остроконечную шапочку с крестами, мантию и особый параман – небольшой четырёхугольный плат из материи с изображением православного креста, а по краям надпись на церковнославянском языке: «Азъ язвы Господа моего Иисуса Христа на теле моемъ ношу».
Схимонах – невысокий, худой, лучики-морщинки разбежались во все стороны на бледном лице, седые волосы до плеч, седая борода, и не поймёшь, то ли ему сорок, то ли шестьдесят лет, но глаза ясные, сияющие, прозорливые, и по-детски наивные – остановился со смущённой улыбкой.
– Батюшка, батюшка, – затрещали, как сороки, паломницы, – батюшка, скажите нам что-нибудь, хоть два слова.
Взгляд схимонаха стал серьёзным:
– Читайте Псалтирь, псалом номер… и псалом номер…
– А пятидесятый?
– Пятидесятый положено наизусть знать, – схимонах опустил голову и убежал поскорее.
Возвращались в Москву поздним воскресным вечером. В домах уютным светом горели окна, по опавшим листьям шли редкие прохожие, свет фонарей стекал на мокрый асфальт и отражался в осенних лужах.
13-14 сентября 2014, Москва – Оптина пустынь
