Юлиан уже давно подозревал, что у Лисянского что-то было с Петровой. Это читалось в их взглядах. Хуже того, по слухам, на одной из вечеринок – Юлиан тогда болел гриппом и не смог придти – Лисянский и Петрова уединились в комнате, где оставались какое-то время. Узнать бы точнее! И главное, этот тип не прикладывал никаких видимых усилий, чтобы понравиться! Девчонки так и висли на нем, стоило ему повести бровью. При этом он не отличался разборчивостью. Но и Петрова тоже хороша. При всех уединиться! Сколько раз Юлиан убеждал себя, что питать слабость к такой распутнице ниже его достоинства. Но сказать проще, чем сделать. В легкомысленную красавицу Петрову была влюблена половина класса. Как уж тут устоять?
– Проводить тебя до дома? – насупившись от волнения, тихо проговорил Юлиан. После уроков он подкараулил Петрову за углом школы, так, чтобы никто не видел, и теперь старательно делал вид, что их встреча совершенно случайна.
– Привет, Юлиан. Проводи, но я сейчас в музыкальную школу, – с легкой улыбкой на очаровательных устах отвечала Петрова. Она всегда была ко всем очень доброжелательна.
«Ты другим ведь так же улыбаешься», – мрачно подумал Юлиан и в который раз безрезультатно потащился провожать Петрову до музыкальной школы.
Ныне солидный Юлиан собрался было удостоить Анну покровительственным кивком: он был наслышан о ее семейных неурядицах и сложностях на работе. Но Анне было как всегда не того – она что-то оживленно щебетала на ухо Максиму Верховцеву в дальнем конце длинного стола, за которым собралось человек пятнадцать.
Юлиан Дмитриевич обосновался на свободном стуле, который жалобно скрипнул под опустившейся на него тяжестью. По правую руку сидела Елизавета Плаксина, а по левую – Толстопальцев, невысокий человек средних лет ничем не примечательной наружности.
С Костей Толстопальцевым одно время они были очень дружны, особенно в студенческие годы: вместе выпивали и выступали по женской части. Тот, правда, пошел учиться на экономиста, а потом преуспевал в какой-то крупной коммерческой компании. Тогда-то их отношения и подпортились. Толстопальцев начал сильно действовать Юлиану на нервы. Главным образом раздражали бесконечные упоминания коммерсанта о дорогих ресторанах и австрийских горнолыжных курортах, которые молодой математик не мог себе позволить и презирал.
Но с некоторых пор много воды утекло. В частности, Костя лет пять, как потерял работу, и теперь они с сыном жили на зарплату жены – завуча в школе.
Что же касается Елизаветы Плаксиной, то это была изможденного вида женщина, суховатого телосложения, осанка и выражение лица которой сохранили следы былой привлекательности. Всю жизнь она проработала преподавателем биологии в университете и уже лет десять упорно писала кандидатскую диссертацию. К своему мужу, старшему преподавателю той же кафедры, она имела большие претензии. По мере того, как их дочь взрослела, взаимопонимания между членами семьи становилось все меньше. Временами вспыхивающий взгляд Елизаветы говорил о том, что она продолжала надеяться на лучшую долю.
Со своими соседями по столу Юлиан не виделся очень давно, но быстро сообразил, что перед ним благодарная аудитория. Вскоре, разгоряченный двумя рюмками водки, он полностью завладел вниманием своих двух слушателей. Свою речь Юлиан для большей доходчивости подкреплял наглядными пособиями – великолепными фотографиями. В его планшете их было великое множество.
Вот он еще молодой преподаватель сурово взирает на студентов с кафедры. Черная доска за его спиной испещрена формулами. Вот снисходительно улыбается – за ним величественная громада здания МГУ[8].
А вот он на каком-то вокзале.
– Где это ты? – спрашивает Елизавета.
– Страсбург, Франция. Я там работал не один год, – небрежно отвечает Юлиан.
– Даа… – протягивает Елизавета в восхищении.
– Приглашают, – комментирует рассказчик.
– Даа… – опять протягивает Елизавета. Ее интонация красноречивее междометий передает потаенный смысл: «Мне бы так!».
– Ты, наверное, французский знаешь в совершенстве?
– Само собой. А это я в Мексике.
– Ты и туда добрался!
– На конференцию в прошлом году летал. Такое впечатление, что только там по-настоящему ценят математиков. Между прочим, Мехико не так ужасен, как его малюют.
Во взгляде Елизаветы нетрудно прочесть: «Мне бы в этот “ужасный Мехико” попасть хоть на денек. Но с ££моим”-то далеко не уедешь! Хоть бы в Турцию еще раз свозил этим летом!»
Юлиан делает вид, что не замечает произведенного эффекта, и легко продолжает:
– Хотя, конечно, я бы предпочел Буэнос-Айрес. Там все-таки и климат мягче, да и с преступностью дело обстоит не так плохо. Ну, и экология, конечно, принципиально другая. Вот, кстати, фото.
Все разглядывают изображение Юлиан на фоне высоких зданий, а он уже спешит вперед:
– А недавно я познал мир гор!
На фотографии раскрасневшийся Юлиан стоит у горнолыжного подъемника. В одной руке зажаты лыжи, в другой палки – Франция!
– А почему ты в джинсах? – неожиданно вклинивается в разговор бывалый горнолыжник Толстопальцев.
