Подскакиваю, раскрываю гримуар и выдираю жменю страниц: точнее, пытаюсь, но лишь режу о них пальцы. Из чего они сделаны, проклятый случай? Краем глаза замечаю Сару рядом. В ее руках канделябр.
Тупая боль у виска.
Успеваю сообразить, что меня долбанули по голове, успеваю даже осознать, что падаю.
Мир гаснет.
Ты опять выходил.
Сжимаю зубы. Ремень ударяет по предплечью, и я вдавливаюсь в стену, хочу отползти, но мешает тяжелый сундук, в котором отец закрывал меня, когда я был младше. Мне восемь. С годами он придумывает все новые и новые способы, как запугать или унизить, или запереть меня, чтобы не сбежал.
— Нет, папочка...
Глотаю слезы.
— Девятая заповедь!
— Я не вру, папочка, я был здесь.
Плачу и закрываю лицо. Плачу беспрерывно. Мне некуда деться. Отцу противостоять нельзя, и приходится делать то единственное, что я могу. Он не станет бить по лицу, потому что я хожу в школу, но может ударить по пальцам: и я держу их у глаз. Я слаб, одинок и знаю, что никто меня не спасет.
— Лжецы горят в аду, Рекс, в аду, слышишь? Из-за тебя и я могу попасть туда! Бог накажет меня за тебя, но я должен учить, а ты, безмозглый ублюдок, не можешь уяснить простые истины. За что мне все это, а? За что?
Вновь удар — по бедру. Я сжимаюсь и скулю:
— Прости меня, прости, пожалуйста, прости...
Отец достает наручники из куртки и пристегивает мое запястье к батарее.
— Все выходные будешь сидеть здесь, понял? Как тупорылая собака! На привязи. — Он смотрит на меня, затем достает ножницы из своего сундука. Захлопывает его, и я подпрыгиваю. Мозолистые пальцы сжимают мои волосы. Чиканье. Клочки падают на колени. — Учительнице скажу, что у тебя вши.
— Да, папочка...
— И хватит реветь! Ты омерзительно себя вел, ты должен беспрестанно молиться, учти.
Я бормочу что-то... надо отвечать громко, иначе отец ударит вновь, но всхлипывания мешают говорить, горло разбухает, и я немею.
***
Просыпаюсь резко. Так, словно меня треснули хлыстом. Кажется, даже с криком. Дергаюсь, мокрый от жуткого детского кошмара, от прошлого, с запахом ладана в носу, звуком скрежетающих о батарею наручников. Впрочем, железный звук не исчезает. Тело ноет. Запрокидываю голову и понимаю, что привязан к стене — кандалы на запястьях и лодыжках. Что происходит?
Мозги как битое стекло. Голова кругом. Над макушкой трещит тусклая лампочка. Каждый шорох причиняет почти физическую боль.
— Выспался?
Вздрагиваю от голоса, сочащегося из темного угла. Инга сидит на деревянном ящике и щелкает орехи, вокруг нее не меньше пяти открытых мешков.
— Фундука? — предлагает она.
— Ты... че делаешь? — хриплю сухими губами.
— Ем.
— А?
— В кладовой запасы орехов не помещались, и часть мешков перенесли сюда. Иларий заказал их год назад для оладий, а у Сары оказалась аллергия.
— Пять мешков? На оладьи?
— Девять. — Она весело хмыкает. — Будешь?
— А помочь ты не хочешь?
Она задумывается, затем кладет орех в рот и непринужденно жует.
— М-м-м... нет.
— Ини!
— Фисташек?
— Ну ты и...
— Кто?
— Суч... — глотая маты. — Суровая, но прекрасная девушка, которая не оставляет друзей в беде.
— А мы друзья?
— Больше чем когда-либо!
Инга молча рассматривает меня.
— Не хочешь помогать? Ладно. Тогда позови Рона. Почему он не с тобой?
— Он не спускается в подвал. Никогда. И странно, что ты упомянул Рона, а не Илария. Неужели вы в ссоре? То-то он так робко сюда заглядывал, прямо мышонок в норку, — она игриво шепелявит детским голосом.
— Да что б вас! — дергаюсь, кандалы скрежетают, я кричу: — Это ни в какие ворота уже! Сара, мать твою! Где ты тварь?!
— Не услышит.
Руки дрожат, как у алкоголика с десятилетним стажем.
— Как я вообще здесь оказался?
— Три дня назад у вас скандал случился с ведьмой. Ты разгромил ее спальню.
— Три дня?!
— Ага, Сара хороша огрела тебя. Долго восстанавливался.
— И вы повесили меня здесь?!
— Видимо, ты сильно разозлил ее... это в твоем репертуаре.
Я лихорадочно отсчитываю, сколько дней осталось до полнолуния.
— Что вы не поделили? — продолжает Инга. — Интимные позы? Вот наблюдаю и не могу понять, спите вы или нет.
— Не спим. Я слишком влюблен в мою очаровательную невесту, которая очень хочет выпустить своего жениха из оков.
— Хорошая попытка, Рекс, — смеется она.
Меня ее радость вымораживает.
— Ты откуда такая счастливая выползла? Из рекламы женских прокладок?
Инга фыркает и отводит взгляд. Стоило бы извиниться, но я слишком хорошо ее знаю: подолгу обижаться она не умеет.
— Козел ты, — канючит она.
— О, а ты святая.
— Нет, но ты хуже.
— Да к черту! Согласен. Я отстой. Я ублюдок. Я тебя не заслуживаю. Ты умница и красавица, прости, что угробил твою жизнь. Теперь можешь чмокнуть меня в щеку и освободить?
— Ну... ладно.
— Так просто?
Я хлопаю глазами. Она поднимается и подходит к рычагам на стене. Их три.
— Какой-то из них открывает кандалы, — задумывается она. — Знать бы какой...
— Жми все!
Она непринужденно пожимает плечами и опускает средний. Скрежет. Хруст. Кандалы засасывает в стену, и меня растягивает как жвачку.
— Другой рычаг! — воплю я.
