— Да, когда тебя домогаются! Он совершенно спятил. — Я начинаю заикаться. — Требует, чтобы я переспал с ним... с ней.
— Требует?
— Илария хочет влюбить меня в себя!
— И?
— Она в теле моего друга! Я не могу воспринимать ее девушкой теперь!
— Да ты гомофоб, — хихикает она.
— Вынужденный!
— Бро-о-ось. Не преувеличивай. Выдохни. И прими.
— Требовать принять то, что не принимается здоровым человеком — это насилие в чистом виде!
— Нельзя смеяться над чужими мечтами, Рекси.
— Поразительно! Когда не надо, ты сама добродетель, а в остальное время — гребаная стерва.
— Передавай крысам привет, — подмигивает она и закрывает дверь. — Они сожрали троих заключенных. Те еще каннибалы.
— Стоять!
Сара нехотя поворачивается.
— Что сделать, чтобы ты освободила меня?
— Честно? Не знаю. Вообще, у меня дикое желание тебя прибить, но увы... нужно потерпеть недельку.
— От ненависти до любви один шаг. Мы на верном пути.
— Уж что мне в тебе нравится, так это оптимизм, Рекси, — лопочет она и опять норовит уйти.
— Сара, прости меня! — кричу вслед.
Ведьма останавливается в дверях, но голову не поворачивает, и я продолжаю:
— Я виноват. Очень виноват. Но пойми и меня, да ты и сама понимаешь, почему я так себя веду. Слабость. Бессилие. Отчаяние. Человек, который уверен в своих силах, который не боится — не кричит от бессилия. А я на дне. Я стараюсь до тебя докричаться, но ты не слышишь! Поставила на мне крест!
Ведьма не оборачивается и не отвечает, лишь неподвижно застывает спиной ко мне, но я замечаю, как она сжимает наличник двери до белых костяшек.
— Прости за то, что разгромил башню, мне очень стыдно. И за картину прости. Она много для тебя значила, да? Девочки на картине... они кем-то тебе приходятся, я давно это понял. Кто ее рисовал? Может, позвать художника, чтобы восстановить ее?
— Я нарисовала ее, — Сара поворачивается, и я готов поклясться, что ее глаза увлажнены, — можешь не распинаться.
— Кто на ней?
— Неважно.
— Мне, правда, жаль.
— Мне тоже.
— За картину?
— За то, что не могу помочь.
Хочу вопить «можешь!», но сдерживаюсь, хотя этот вихрь разрывает изнутри.
— Мы оба пленники. Я понимаю.
Сара подходит и гладит мою щеку.
— Мне даже будет тебя не хватать.
Я теряюсь. Неожиданное заявление. Ладно бы в шутку, так нет — Сара говорит это с похоронным видом.
— Хотел бы сказать то же самое, однако, моя душа будет уничтожена. Может, все-таки отопрешь кандалы?
Она размышляет, поглаживая подбородок.
— Ты пробовал произносить еще какие-то заклинания из книги? Кроме того, которым освободил себя от заклятия, а оно ведь сработало, что удивительно. В тебе живет сильная магия даже после смерти. Странно, что ты ее не чувствовал всю жизнь.
— В детстве со мной иногда творилось странное. Но отец выбил из меня любые наклонности.
— Есть одно заклинание... мучи-и-ительное. Особенно смерть от него. Человека словно поджаривают на электрическом стуле. Заклинание грозовых разрядов. Научить?
— С чего такое предложение?
— Научный интерес.
— Ладно...
— Ты должен четко произнести «ferox fulgur percutiens, accipe meam potestatem» и представить, как энергия клубится у тебя в груди, а потом окутывает жертву, разлагая ее электрическими разрядами.
— Я ни хрена не запомнил.
Сара закатывает глаза, разворачивается и движениями пальцев вырисовывает заклинание на стене.
— Прошу, — улыбается она, шагая спиной к двери. — Ах да. Твои кандалы запечатывают магию. Любые заклинания возвращаются к тебе ударом. В общем, хорошего вечера.
Дверь за ней захлопывается. И клянусь, крысы, которые ютились у стенки, пока здесь были гости и открытая дверь, медленно повернули ко мне морды. Кажется, они что-то задумали...
И какая смерть мучительнее? От заклинания Сары? Или от зубов крыс? В ужасе я бесконечно повторяю:
— Ferox fulgur percutiens, accipe meam potestatem...
— Там тараканы!
— Они боятся тебя больше, чем ты их, — кудахтает Инга, пока я корячусь, выколупывая бутылки из-под дивана.
— У меня на них аллергия!
— У тебя аллергия на все, что связано с уборкой.
Я бурчу под нос.
Ползаю по гостиной уже час. Убираем дом к Рождеству. После шести дней праздников гостиная напоминает притон, где сдохла дюжина наркоманов и завелась мусорная барахольщица. Иларий моет полы, гоняет шваброй воду от стенки к стенке. Я собираю хлам. Инга орудует тряпкой (и ускоряющими пинками). Рон якобы нам помогает.
Я мало на что годен в плане уборки: у себя в квартире почти никогда не убирал, раз в месяц вызывал домработницу, а когда появилась Инга, она сама взялась за порядок в моей берлоге. А что теперь? Развлекаюсь в роли пылесоса. Нет, конечно, я могу ничего не делать, послать Ингу к черту, но, во-первых, вылизывание дома здорово фокусирует мысли — оказывается, уборка сродни медитации! — во-вторых, отвлекает от воспоминаний последних дней: откровение о скорой смерти, убийства людей в этой комнате, или скажем, как я сам себя сжег молниями.
Ей-богу, было жесть как больно! Зато теперь я настоящий колдун. Знаю аж одно заклинание!
— Ты заснул там? — вздыхает Инга.
