Когда она вновь спросила о татуировке волка на его груди в больнице, он не смог сдержаться и раскрыл все карты. Как же она достала его своими вечными расспросами о нем. Однако Энзо не мог отрицать того, что ему самому хотелось наконец поделиться с кем-то своей правдой. И пусть этим кем-то станет девчонка-подкидыш из стаи полуволков, ему уже было на все наплевать.
– Значит, смерть моего отца повлияла на то, что я такой эгоист?
Энзо был единственным ребенком. На это ли намекает Амелия? Вся любовь отца-охотника и матери, ставшей жертвой ситуации, наполняла Энзо. Прицы больше не планировали детей, несмотря на бесконечную любовь друг к другу. Вероятно, мать чувствовала, что отца скоро поймают с поличным. Браконьеров развелось огромное количество, их главной целью становились леса Патрии с богатым животным миром. Риск? Еще какой. В те времена Патрия более загадочной, но также и более доступной. Он считал мать легкомысленной. Но, может, поставив крест на деторождении, она совершила наимудрейший поступок. Да что тут скрывать, даже Энзо догадывался, что отец либо сядет в тюрьму за частое вторжение в священные леса, либо... умрет.
Произошло второе.
Энзо было почти шесть, когда отец взял его на охоту, в тайне от матери. Она в тот день отправилась на званый ужин к очередной подруге. Энзо, конечно же, был только рад отправиться на подобное приключение. Охота на животных! Что может быть интереснее? Отец будет стрелять из самого настоящего ружья!
Энзо помнит, какими яркими казались его глаза при свете солнца. Помнит, что его иссиня-черные волосы, без намека на седину, в тот день были красиво зализаны назад. Он словно бы готовился к этому дню. Знал, что случится, поэтому выглядел не так, как обычно. По-особенному.
Энзо крепко держал отца за руку, когда тот бесстрашно вел его вперед, по извилистым тропинкам, в чащу леса. Ощущение восторга нельзя было описать словами. Вот он – тот самый лес, о котором отец так часто рассказывал, на который так часто ругался.
Энзо впитывал эти замечания, как губка. Совсем скоро и он начал негативно высказываться об антисоциальных жителях Патрии в школе. Первой, кто согласился с его рассуждениями, стала Кая. Учителя же строго-настрого запрещали называть Патрийцев необразованными.
Энзо все же придерживался мнения отца.
В тот день он точно также поливал их грязью, говорил с Энзо о том, что именно они наверняка донесли до ушей правительства о браконьерах в лесах.
– Но мы-то этого не потерпим, сынок. Мы-то им покажем, – голос его звучал особо жестоко.
То, как он разговаривал с ним, так льстило маленькому Энзо. Он чувствовал себя взрослым. Чувствовал, что играет в команде отца.
До этого отец уже убивал волков. Энзо все же признался в этом Амелии, и выдержал ее полный ненависти и осуждения взгляд. Признаться, это было нелегко.
Он посмотрел на Амелию сейчас, позволив себе остановить поток воспоминаний. Вновь встретился взглядом с её огромными голубыми глазами.
Он поднял руку.
Он дотронулся до пряди у ее щеки.
Он заправил ее за ухо.
Он наклонился и поцеловал ее в губы.
На самом же деле Энзо ничего из этого не сделал.
Парень закрыл глаза и потряс головой. В голове тут же появилась картинка, как он дрожащим голосом продолжает рассказывать Амелии эту историю в больнице, ощущая прикосновение ее колен к его.
– Я так и не увидел отца в деле. Мама вернулась раньше, чем мы ожидали, и приказала вернуть меня домой. Я тут же начал плакать, но отец никогда бы не пошел против слова матери, поэтому незамедлительно отвез меня домой, а сам вернулся в лес. И так и не вернулся. Его тело так и не обнаружили, но мы нашли оборванные куски ткани его одежды, поэтому сомнений не оставалось... на него напал волк. Знаю, ты думаешь, что он этого заслужил. Я даже не намерен осуждать тебя за это, ведь ты права. Но... он мой отец, и каким бы ужасным человеком он ни был, все-таки в какой-то мере был хорошим родителем. Именно поэтому на моей груди татуировка волка. Тату служила напоминанием того, каким именно образом он умер. Поверь мне, Амелия, я – идиот, дурак, пустоголовый – называй как душе угодно, – но я не жесток. У меня не была намерения отомстить, понимаешь? Я бы никогда не поджег чужие владения. Я бы никогда не обокрал бедняка. Я бы никогда не сделал того, что причинило бы людям неимоверного страдания.
– Ты все же настаиваешь на том, что голос в твоей голове, велевший тебе пойти на это, принадлежал Дэну? – сказала Амелия, все еще не до конца поверив ему.
– Настаиваю, – твердо стоял на своем Энзо.
– И зачем же ему это нужно?
