Именно поэтому они и сбежали. Мудрец Патрии узнал о планах ее отца и посоветовал им бежать, забрав с собой Амелию, с которой начались бы эксперименты слияния с волчьем телом на веки вечные. Что было бы, узнай кто-нибудь о намерениях советника?
Его бы повергли наказанию. Возможно, убили бы. Интересно, как там Кларо? Как подкидыши? У нее появилось возможность опросить Шону и Ника. Осталось дождаться их возвращения.
– Значит, в человечьем теле... – начал было Энзо.
– Обмен невозможен, – закончила Амелия.
– Были ли исключения?
– На моей памяти, нет.
– Но ты не отрицаешь, что обмен, все-таки, очень маловероятно, но все же, может быть осуществлен полуволком в человечьей оболочке?
– Может, такие случаи, о
– Человек...
– Ага.
– А что, если я... Амелия, прошу, только не паникуй и предупреждай, если в твою светлую голову придет идея накинуться на меня с кулаками.
Девушка напряглась.
– Что ты хочешь этим сказать?
Он не рассказал ей всей правды. Определенно было что-то еще...
– Странно, что я вдруг тебе все рассказываю, не находишь?
Но что ей еще остается, кроме того, что слушать? Она ни на что влияет. Она – пешка. Отец любил ее, но планировал использовать в своих целях, братья тоже любили – но делали выбор за нее. Только Энзо, как ни странно, был человеком, не использующим ее.
– Может, это и странно, но я не жалуюсь. Я так и не успела... сказать спасибо, кстати. Знаю, ты пытался защитить меня в той машине. Даже если ты сделал это потому, что обещал заботиться обо мне Дэну, я все равно ценю твою самоотверженность.
Амелия сама не поняла, как эти слова слетели с ее языка. Это было неожиданно и сюрреалистично – вот так просто выразить ему благодарность.
– Не за что, – отозвался Энзо, будто бы ее «спасибо» было ответом на «Ваш чай, девушка». Он быстро перевел тему:
– Я опустил некоторые детали. Возможно, важные. Которые помогли мне... нам, узнать, возможна ли передача мыслей в человеческом теле.
– Я вся во внимании.
Кларо никогда не рассказывал ей о таком. Мудрец Патрии был ее проводником не только в человеческий мир, но и в мир полуволков. Отец редко рассказывал ей и полуволчьем бытие, был занят вопросами племени, в основном ее просвещали братья, Шона, и чаще всех отвечал абсолютно на все ее вопросы – Кларо. У мудреца всегда была на нее время, что странно. Он был готов говорить с ней часами, если бы Амелия сама не отправлялась в хижину по вечерам, набив живот сладостями.
Энзо не спешил продолжать. Его задумчивый взгляд был направлен в пол, глаза мутные и уставшие.
Тогда Амелии в голову пришла дурацкая мысль, которую она не успела обдумать. Движение вышло инстинктивным, словно так было нужно, словно она проделывала это тысячу раз. Она положила свою ладонь на его. Он вздрогнул.
Энзо Приц вздрогнул. Человек, когда-то чуть ли не смеющейся самому альфе Патрии в лицо, вздрогнул.
Она сделала вид, что ничего не заметила. Хотя ее внутренняя Амелия, радующаяся любому проявлению слабости со стороны этого парня, кричала:
Когда он уже примет правду и поймет, что он не всемогущ?
Он быстро взял себя в руки. Энзо не убрал ее руку, и она чувствовала, что расслабление потихоньку занимает место приевшегося напряжения. Его внутренняя борьба оставалась для нее загадкой, на лице не отражалось ни единой эмоции. Пустота.
– Мой отец брал меня с собой на охоту не так часто, как мне в то время хотелось бы, – начал Энзо. Их руки все еще соприкасаются. Она чувствует жар. Почему ей вдруг стало так жарко?
– Мама не знала о наших вылазках. Все это проходило в ее отсутствие. Тогда я сказал тебе, что день, когда погиб мой отец, стал днем моей первой охоты. Я солгал. Вылазка в Патрию была не первой. Я... понимаю, почему в один момент решил исказить историю. Понял, что ты возненавидишь меня еще больше. А это нам с тобой не на руку. Я все-таки должен играть роль Адена, человека, которого ты, как минимум, уважаешь. Меня посетила мысль, что тебе будет сложно притворятся, будто тебе не хочется убить меня каждую чертову секунду. Поэтому сказал... не все.
Энзо сжал руку. Ее ладонь горела, горела и тыльная сторона руки. Огонь, берущий начало у кончиков пальцев, распространялся по всему ее телу, и она осознала, что сгорает заживо. Горит снаружи, горит изнутри. Жар, жар, жар. Ей нужно отдернуть руку. Как никак, он вновь признался ей во лжи. Ее окружает лишь полуправда, лишь ее отголоски, недосказанность. Но она позволяет его пальцам сжать ее пальцы. Позволяет образовать «замок». О том, что так порой называют это положение рук люди вне леса, ей рассказывал Ник, в один из редких дней, когда он оказывался с ней наедине, после того как угощал очередной сладостью из человеческого мира. Чужого мира. Мира, где есть Энзо Приц с его горячими пальцами.
