Хотелось спросить Джемму: «Как ты думаешь, правильно ли я поступил, взяв в долг пятнадцать тысяч евро, чтобы наладить дела в зачахшем ресторане? Если я сам стану готовить, расходы сократятся, и можно будет еще немного поднять цены, верно? Заплатят ли рабочие на один евро больше за обед?»
Но Фаусто сказал:
Как твоя картошка?
Джемма не ответила. Опустив глаза, она провела рукой по листьям картофельного куста, словно пытаясь стряхнуть с него капли дождя. Тогда Фаусто спросил, чтобы она не смущалась:
А дров у тебя хватает? Смотри, какой отличный топор я купил.
И правда.
Если хочешь, привезу тебе две тележки Дров.
У меня хватает.
Дров у Джеммы на самом деле не было или почти не было, поскольку из ее трубы не шел дым. Наверное, она настолько терпелива, что может целыми днями не топить печь. Фаусто решил все-таки принести ей дров и взял свой новый топор.
Ты потерял лето, сказал он себе, взобравшись на небольшое нагорье. Лето в Фонтана Фредда совсем не лето, скорее — весна, которая в момент своего расцвета переходит в осень. Ты видел, как это случается. Стоит только растаять снегу, который наполняет горные реки, как сразу начинает желтеть трава. Бабетта упустила цветущий июнь, хотя на протяжении тридцати пяти лет всегда так ждала его: там, где цвели колокольчики, незабудки, одуванчики и тысячелистник, остались лишь скошенные луга, а по берегам рек торчали сухие стебли иван-чая. Он открыл дверь ресторана: все по-прежнему, с зимы ничего не изменилось, в раковине стояли чашки, возле кассы лежали листки с записанными на них заказами — знакомый беспорядок, который он иногда пытался победить. Но в конце концов беспорядок все равно торжествовал, брала верх его привычка окружать себя предметами, которые не столько приносили пользу, сколько составляли компанию. Он положил на стол две связки ключей и конверт с договором. Зажег свет, включил радио и кофе-машину, и ресторан ожил. Налил в кувшин воды и решил попробовать возродить цветы в горшках на террасе. За полгода никто их ни разу не полил. Он лил из кувшина воду на розы и люпины и смотрел на домики с закрытыми ставнями, на подвесные сиденья канатной дороги, которые покачивались на ветру, на дым костров с пастбищ и на хребты гор вдалеке, полосато-седые от снега. Снова вспомнилась Карен Бликсен, но на этот раз не «Пир Бабетты», а «Моя Африка», где она писала: «Теперь я знаю песнь Африки, песнь жирафа и тонкого молодого месяца, лежащего на своей покатой спине, песнь плуга в поле и блестящих от пота лиц собирателей кофе — но знает ли Африка песнь обо мне?» Знает ли Фонтана Фредда песнь о ней?
Не прошло и четверти часа, как Санторсо заметил, что он приехал. Прихрамывая, Санторсо поднялся по лестнице на террасу. И спросил:
Открыто?
Нет.
Даже кофе нельзя выпить?
Я угощу тебя кофе. Но бар не работает.
Можно сесть здесь?
Ты не хочешь зайти внутрь?
Нет, на воздухе хорошо.
Присаживайся. Кофе уже варится. Немного терпения.
Я вовсе не тороплюсь.
Санторсо сел за один из пластиковых столиков с закрытым зонтом. Когда Бабетта вошла в ресторан, она не могла не взглянуть на него. На того самого человека, который тридцать пять лет назад прибыл сюда на поезде и сразу наделал шума в долине. Ей показалось, что с зимы он похудел, и, глядя на него из окна, она заметила, что лицо у него стало спокойнее. На ее щеках появились веснушки. Когда он видел их в последний раз? Наверное, в те летние дни, проведенные на пастбище? Со светлой кожей и рыжими волосами она каждый раз обгорала на солнце. В последние несколько месяцев он часто задавался вопросом, нашла ли она себе мужчину там, куда ездила, и теперь наблюдал, как она моет чашки, стараясь понять, чем она жила все это время. Ну что же, посмотрим, старик, можешь ли ты отличить влюбленную женщину от обычной. Бабетта открыла кран и, позабыв о том, что течет вода, стала записывать что-то на листке бумаги, приготовила кофе, просто чтобы разогнать кофе-машину, и тут же вылила его, потом вдруг заметила, что вода течет вхолостую, словно кран открыл кто-то другой, а не она. Санторсо так и не понял, влюблена ли она. Гораздо лучше он разбирался в белых куропатках и горностаях. Наконец она вышла на террасу с двумя чашками кофе, стаканом воды и бутылкой бренди, поставила поднос на стол и села напротив Санторсо.
Привет, Луиджи.
Привет, Бетта.
Я слышала про несчастный случай.
Тебе все рассказали?
Да. Как ты сейчас?
Все своим чередом.
Тебе лучше?
Конечно.
Он сжимал и разжимал кулаки. Старался не показывать ей два искривленных пальца. Бабетта положила в кофе сахар, а он налил немного бренди. Все как в прежние времена: пожилая пара, сидящая за столиком на террасе бара в горном поселке, когда туристический сезон закончен. Санторсо хотелось найти какие-то теплые слова, и он сказал:
Тебя не хватало здесь в пору сенокоса.
Сенокоса? Я уже десять лет не хожу косить сено.
Десять лет? Надо же, как быстро летит время.
Как прошел сенокос?
