Она замерла и прислушалась, напряженным слухом попытавшись уловить в пространстве квартиры локализацию местонахождения второго человека. Ничего. Воображение живо нарисовало физиономию Анжелы, хладнокровно наводящей на нее пистолет. Борясь с этим минутным наваждением, Рита сделала шаг в сторону двери, ведущей из прихожей в гостиную комнату. Именно сейчас боковое зрение среагировало и заставило отпрянуть назад. В большом зеркале прихожей, повернутом в сторону упомянутой двери, на секунду мелькнула смутная фигура. Кажется, ее там действительно ждали. Корнеева лихорадочно оглянулась, ища что-либо, что могло бы пригодиться. На глаза попалась небольшая, но довольно массивная низенькая табуретка, предназначенная, скорее всего, для удобства при обувании. Сойдет! Она подхватила табурет рукой и, сделав широкий быстрый шаг в сторону двери, размахнулась и метнула в проем свой снаряд. Затем, услышав зашибленный женский писк, метнулась следом.
Анжелка, не обладавшая ни скоростью реакции, ни, тем более, оперативным воображением , не успела среагировать в тот момент, когда в нее ударился тяжелый табурет. Ошеломленная больше самим фактом удара, она тем более не сумела должным образом среагировать на саму Риту, фурией ворвавшуюся в комнату сразу после него. Последовала серия отработанных ударов. Первый из них, чувствительно пришедшийся по рукам, выбил оружие, следующие прошлись по болевым точкам и лицу. Анжела, зажмурившись от страха и от напора противницы, всхлипнула от боли и кеглей отлетела в угол. Корнеева проследила за этим «полетом» и обратила внимание на выроненное оружие, которым бывшая подруга пыталась обороняться. На полу поблескивал лезвием внушительный кухонный нож. Фу ты! Знала бы, могла бы так и не суетиться.
Она отфутболила нож ногой в угол и направилась к барахтавшейся на полу Анжеле. И, не давая той подняться, нанесла женщине сильный отмеренный удар в лицо, отправивший ту в нокаут.
__________________________________________________________________________
Данил не помнил практически ничего из последних двух суток. С того само го момента, когда тонкая стальная игла шприца, блеснувшая в руках незнакомого белоголового мужчины больно ужалила его в предплечье. Сразу же после этого ощущения, оставшиеся в памяти странными рваными обрывками, закружились неудержимым калейдоскопом. Настолько стремительным и неудержимым, что далее сопровождались в отголосках ощущений неизменно тошнотворным чувством.
Сначала из его сознания вдруг исчезла школа, где он, если субъективно судить по череде последних воспоминаний, находился буквально несколько минут назад. Она словно провалилась в адский водоворот, развалившись на части, каждая из которых несла в себе один какой-нибудь фрагмент. Среди навалившейся на него темноты, эти фрагменты лишь изредка проблескивали застывшими картинками, как бы напоминая, что он не сошел с ума.
В памяти отпечаталась какая-то тряска… Его несли и швыряли, словно куль, поднимали и снова несли, немилосердно вытрясая всю душу. Потом, в какой-то момент прояснения, Данил понял, что лежит ничком на какой-то грязной дерюге, настеленной прямо на голый пол. Ощущение возникло кратковременно и сменилось болью от иглы, впрыснувшей в его кровь новую порцию какого-то дурмана. Это был уже не тот препарат, который ему вкололи вначале. Он не до конца выключал сознание, однако замедлил его реакции настолько, что, казалось, мир вокруг ускорил свое движение в сотни раз. Мальчик, словно глухонемой зритель, смотрел жутко ускоренный «фильм» про то, как его, не имеющего сил сопротивляться и обозначить себя как личность, везут на автомобиле, затем ведут длинными, ярко освещенными солнцем коридорами аэропорта, заводят по трапу в салон аэробуса и сажают в пассажирское кресло.
«Он психически ненормальный, – врезалось в память чье-то объяснение, кажется касавшееся его самого, – Ничего не поделаешь. Такая патология. Больное поколение растим.
Данил не помнил того человека, кто все это время, не считаясь с личными желаниями, направлял его в нужном направлении. Запомнил только руки. Небольшие и цепкие, слишком маленькие для мужчины.
Ощущение времени напрочь отступило. Он запомнил яркий глянцевый журнал, небрежно брошенный сопровождающим его человеком на подлокотник его кресла, однако не смог бы с уверенностью сказать, как долго видел красочную обложку с непристойно оголенной фотомоделью. То ли это длилось секунды, то ли, наоборот, часы, а то и целые сутки. Он знал лишь то, что по окончании воздушного перелета, еще на трапе самолета, его многострадальное предплечье снова ощутило боль нового укола. Это был снова тот самый препарат, который ему кололи и в первый раз, так что уже не особенно удивился той сумрачной пелене, которая почти сразу опустилась на разум. Препарат снова унес и без того скудный набор сознательных проявлений, не оставив ничего.
