Из-за стен донесся вой — тоскливый, длинный, переливающийся. Волчий вой. Солдат вздрогнул, развел руками.
— Страх смертный в лесу второй день. Волк, да лисы, да огромные все. Кувырком, все друг за другом гоняются. Во рту пена, пасти — во, — развел руками солдат, — мы уж и за стены ходить боимся.
Вой долетел ещё раз. Солдаты вздрогнули разом. А Анна пошла спать, пожелав перед сном Рейнеке приятного аппетита. Спалось, правда, плохо. Холодом несло от стен, щипал ноги сквозняк из рассохшейся рамы. А руки привычно искали что-то пушистое и мягкое, но находили лишь камень стены. А потом в крепость пришёл новый день. Как и в роте — под бой барабанов.
Утром местная кухня показалась Анне ещё неприглядней, чем вечером. Грязь, бардак, в углах — тараканы. "Безобразие!" — Последнее Анна, не подумав, сказала вслух. Но кухарка не обиделась, лишь поддакнула, — "Бардак и есть, только как ей одной с этим справиться?"
— А почему одной? — спросила Анна, выслушала порцию охов и жалоб, вспомнила ночной разговор и выскочила за дверь. Поймала пару солдат и вежливо спросила — не хотят ли благородные господа солдаты поесть на халяву. Халява, в Аннином толковании — это тряпку в зубы и все-все-все перемыть. Должно быть, пехоту допекло крепостное сидение — перемыли, как миленькие, хоть и ворча. Но, зато и наелись от пуза. Кухарка тоже ворчала, ну и пусть ее. Так думала Анна, смотря, как кухня превращается в нечто, на вид приличное. А потом как бы невзначай зашёл еще один солдат и спросил — а что здесь, собственно, происходит? Солдат, как солдат, на вид ничего особенного. Маленький, старый— лет сорок на вид — горбоносый. Но, судя по тому, как резко пехота собралась и ушла — непростой. Да и кухню вошедший осмотрел цепко, но так ласково, что Анна невольно вспомнила ротного сержанта. А господин управляющий слегка побледнел и быстро нашёл себе работу подальше отсюда. А Анна от нечего делать изобразила самую милую из улыбок и предложила новому гостю поесть, раз зашёл. Тот улыбнулся ещё раз, опять напомнив Анне старого сержанта. Потом назвал свое имя.
— Корвин я буду, вахтмайстер тутошний, — а Анна это имя слышала. Вот только где? Потом вспомнила...
— Ой, а мне о Вас рассказывали, — выпалила она, не подумав.
— Интересно, — протянул новый гость, сверкнув на Анну цепкими, черными, как уголь, глазами. — А кто, если не секрет?
— Да в роте нашей. То есть моей бывшей. Пауль Мюллер, майстер-сержант.
— Да? И что же он про меня говорил?
А вот тут Анна замерла. Сержант действительно упоминал это имя, когда, под звон тарелок и ложек, трепался на Мюльбергской кухне о былых делах и старых приятелях. И имя Корвина в его рассказах звучало иногда. Вот только иначе чем "старым козлом" он нынешнего вахтмейстера крепости не называл. Говорить такое прямо в эти внимательные чёрные глаза было страшно. Но и наврать тоже — решила Анна и сказала, как есть. Сердце забилось — птичкой о прутья, но Корвин засмеялся в усы и сказал:
— Вижу, не врешь. Встретитесь — передавай привет. Ну и "сам козёл" тоже. Последнее — обязательно. А сюда как попала?
Анна рассказала. Ветеран щелкнул костяшками, проговорил под нос, протяжно, задумчиво:
— Ну и дела, — Анна замерла. Замерло все, даже тараканы под полом. А вахтмейстер огладил усы, махнул рукой.
— Ладно. Раз такое дело — от моих беды не жди, — и слегка стукнул кулаком по столу, — а вот господ опасайся. Дела тут творятся, ой дела... — Махнул он напоследок рукой, встал и вышел.
От сердца слегка отлегло. Да и остальные, включая господина управляющего выглядили довольными. Видимо, известен был в крепости этот черноглазый старик. Впрочем, абы о ком ротный сержант не трепался бы долго. А кухня после солдатского наряда заблестела — любо дорого взглянуть. Даже капитана кормить не стыдно. Даже Рейнеке. Анна пригорюнилась, вспомнив, что кормить тут придётся совсем не их. Но грустные мысли прервал шум со двора и короткие возгласы.
— Слав тебе господи, обоз приехал, — окликнула Анну кухарка, — с провизией. Помоги проследить, а?
Анна кивнула, накинула на голову платок, завязала потуже и пошла во двор вслед за толстой Доротеей.
