— Что в них? — время поджимало, уборка закончена, фрау могла вернуться в любой момент. Но все же... Лакированная крышка щелкнула в пальцах. Одна, другая, третья. Бумаги, бумаги. Тонкие и толстые, шелестящие листы, бисерный почерк, пятна сургуча, пыль и лавандовый запах духов...Анну так и тянуло покопаться в них. Будь больше света и времени. Но оно как раз поджимало. Шаги за стеной, сердце Анны в груди глухо стукнуло. Девушка замерла на миг, перевела дух. Затихло, вроде. "Пора уходить", — подумала она. И все же любопытство пересилило. Еще одна крышка, щелкнув, откинулась в ее пальцах. Внутри, на бархатной подушке два предмета. Желтая кость и белое серебро. Обломок клыка и монета. Крест на боку, крейцер, старинной чеканки. Толстый, блестящий кругляш. Сплющенный, с пятнами по краям.
"Что такое?" — вздрогнув, подумала Анна. Шкатулка захлопнулась. Шаги за стеной — опять. Анна подобралась, огляделась — все, вроде, в порядке — и пулей выскочила из комнаты. Тонким звоном в ушах — каблуки. Собственные каблуки. Жаль, что стучат так быстро. Надо бы спокойно, помедленнее, — не получалось, хоть Анна старалась изо всех сил. Конец коридора, поворот, лестница вниз. Все хорошо, здесь, далеко от господских покоев она в относительной безопасности. Еще поворот. А вот и кухня, знакомая дверь, кухарка и управляющий с дочкой. Похоже, уже не ждали ее обратно живой. Господин даже на спасибо расщедрился. И на комнату заодно. Точнее, приказал кухарке поставить Анне кровать, выдать белье и уложить, как следует. После лагеря, похищения и всех ужасов — даже неплохо. Они ещё посидели, поболтали перед сном. В каморке, под треск сальной свечки. Кое как привели в порядок тряпки, одолженные Анне в одежду. Собственное, пошитое в Мюльберге платье Анна свернула и спрятала. Аккуратно, бережно, так, чтобы никто не видел — где. Не для местных, сальных глаз она его шила. А кухарка вздохнула, прочла молитву и, охнув, задула свечу. Пора спать. Ночь на дворе. Спать Анне хотелось ужасно. Но кухарка храпела, как рядовой Майер со всеми его приятелями, хватал за ноги противный сквозняк, а в голове табунами бродили испуганные мысли.
"Что же делать?" — эта мысль упрямо билась в ее голове. Анна повернулась с боку набок раз, другой. Сон не пришёл, зато пить захотелось. Анна встала. Оделась — на ощупь, тихо, стараясь лишний раз не шуметь и тихо выскочила из их каморки. Зашла на кухню, напилась, поперекладывала на полках банки и склянки. Бездумно, от нечего делать. Уж очень раздражал Анну здешний бардак. Все тихо, лишь таракан в углу шуршит. Заболела голова. Девушка поморщилась, накинула на плечи чей-то халат и выскользнула через заднюю дверь на улицу. Там падал снег — белой, слепящей завесой. Падал, ложился пеленой на чёрные камни, играл желтыми бликами в свете фонарей и маслянных ламп. Бастион вдали — приземистый гранитный исполин обзавелся поверх кокетливой белой шапкой. И косичками, там где ветер сдувал снег вниз, во двор. Это было красиво. Очень. Анна невольно сделала пару шагов.
— Стой, кто идет, — окликнули ее часовые...
— Свои, — отозвалась она машинально. И только потом вспомнила, что свои далеко. Обернулась — в карауле пара солдат. Один высокий, замотанный в какие-то тряпки до глаз, другой поменьше. Высокий дернул лицом, оскалился. Так, что Анна невольно шагнула назад, гадая, успеет ли добежать до кухонной двери. По оскалу длинного выходило, что нет. Но другой солдат сдул с носа светлый чуб, улыбнулся и толкнул в бок приятеля.
— Отстань от человека. И впрямь своя. С роты Лесли, — теперь Анна узнала его. Тот самый паренек, что привёл ее на кухню. Разговорились. Вначале осторожно, потом нашлись общие знакомые, и разговор потек веселей. Высокий передавал приветы, спрашивал про друзей-приятелей. Когда-то он служил вместе с Майером, Донахью и всей его бандой и искренне радовался, узнав, что его дружки пока на этом свете. Говорили долго. Высокий — его звали Генрихом, а маленького Роном — беспрестанно дергал лицом, всякий раз пугая Анну зверским оскалом. Пугал, пока Анна не спросила напрямик — что с ним? Оказалось, все просто. Зуб у бедолаги болел. "Хоть вешайся," — пробурчал солдат и скорчил гримасу страшную до того, что Анне стало его жалко.
— Подожди, я сейчас, — сказала она ему и кинулась обратно, на кухню. Вроде бы в куче банок она видела корень валерианы.
— Должно помочь, тряпку и на зуб, — сказала она, прибежав назад со склянкой. Солдат поблагодарил. Долго и с чувством. Заодно Анна спросила, как тут служится, в крепости?
— Небось, под крышей легче, чем в поле?
В ответ тоскливый, затейливый мат с пожеланиями всем подряд провалиться на месте.
— В поле хорошо, только зимой холодно, — объяснил длинный, отдышавшись, — зато всегда можно найти что-нибудь на зуб. А тут, в крепости с едой — хоть вешайся. С голодухи. Одни кроаты жрут в три горла, да господа, а на пехоту их баронская милость плевать хотели. И сидят они тут, как в тюрьме. Раньше, хоть за стены можно было выйти, силки поставить, наловить кого, благо лес рядом. А теперь и то боязно. В лесу третий день...
