Далеко, за казарменной стеной, у арки, Анна, улыбнулась. Лукаво, чуть кокетливо. Вряд ли намеренно, но выглядела ее улыбка именно так. И спросила у юнкера, не может ли он ей немного помочь. Вынести мозги получилось куда лучше, чем у тяжелых, осадных "шмерцфрау". Рейнеке ответил "да" прежде, чем узнал, на что подряжается. И весь следующий час тащил на горбу здоровенную бадью из одного конца казармы в другой. Сам, ибо рядовые связь между Аниной улыбкой, юнкером и внеочередным нарядом выучили крепко и попрятались загодя.
А далеко от казарм, в ратуше, высоком доме с часами на главной площади глухо простучало олово. Это Яков смел фигурки в мешок. Одним махом, не глядя. Разлетелись, жалобно прозвенев, по углам так и не ставшие настоящими солдаты, шлюхи и мертвецы. Лишь оловянный капитан остался стоять, уперев сапоги в доску. Яков улыбнулся, подхватил своего упрямого двойника, опустил в карман. И вышел,закрыв на ключ кабинет с разбросанными по полу фигурками.
А в роте набрел на юнкера и загнал того на ночь в патруль со стрелком Гансом на пару. Здравия для. Уж больно романтический вид был у парня. С таким видом долго не живут. Заодно отозвал стрелка в сторону и попросил натаскать парня. На двух ногах и на четырёх, чтоб случайно под пулю не попался. А то ищи хвостатого потом, да гадай, откуда у рядового Майера взялась меховая шапка. Стрелок кивнул и они ушли.
А ночью — глубоко за полночь, когда за окном уже колыхалась и била в стекло липким снегом мгла — в окно Анне постучали. Заскреблись, тихо и осторожно. Почти ласково. Анна сперва долго не могла понять, кто может стучаться в окно третьего этажа. Потом вспомнила, обругала себя дурой последней и пошла открывать. Юнкер же сам просил ее разрешения перекинутся здесь, под крышей а не в лесу. "Форму в лесу оставлять не хочу. Потеряется — плохо будет", — пытался он объяснить, отчаянно смущаясь.
— Конечно, плохо. Чисти ее потом... — подумала Анна и согласилась. Юнкер ушёл в патруль. Через окно, в ночь, серой мохнатой молнией. А теперь вернулся. Лохматый, взъерошенный, мокрый от снега — хоть выжимай. Попытался было встряхнуться. Всем телом, будто собака.
— Ой, — огорчилась Анна, когда снег и грязь полетели по комнате. Зверь замер, опустил голову, спрятал глаза и сделался враз маленьким и виноватым. И очень — очень мокрым. А комнату Анна только убрала.
— Так не пойдёт, — сказала она строго.
Зверь кивнул, аккуратно, стараясь лишний раз не шевелиться. Анна огляделась, подумала и показала на бадью. Ту самую бадью, что Рейнеке тащил недавно. Не самое лучшее место, чтоб помыться, но что же делать, если городская баня закрыта, милостью Флашвольфа, навсегда. Хорошо, что печь на кухне не успела ещё остыть, и вода была. Хорошо, не горячая и не холодная, в меру. И мыло. Ласково плескалась вода, руки Анны гладили и ласкали густую серую шерсть. Мягкую, тонкие шерстинки скользили между пальцами, щекотали нос. Свивались узлами тугие мышцы под кожей. Зачерпнуть воду кружкой, плеснуть, смыть с шерсти текучую грязь. Повторить. Зверь мотнул головой, брызги прошлись волной по девичьей рубашке. Намокла, натянулась тонкая ткань на груди. Рейнеке опустил глаза, смущаясь своей неловкости. Это было так забавно, что Анна улыбнулась и протянула руки — погладить эту большую лохматую голову за ушами. Погладить, почесать, прижаться. Пальцы иголкой кольнула дрожь. Острая, мелкая дрожь — сверху вниз, волной по лохматой шерсти.
Зверь вскинул голову и зарычал. Угрожающе, глухо. Развернул голову, оскалил Анне в лицо страшную пасть. Сверкнули желтые, кривые клыки в огоньке свечки.
Она отшатнулась. Невольно, с негромким "ой". Плеснула вода. Зверь отвернулся. Рык затих.
— Что это с ним? — оторопело подумала Анна.
Юнкер молчал. Потом опустил голову, заскулил. Жалобно и, вроде как, виновато. Словно прощения просил. Глухо капала вода, стекая вниз по серой шерсти.
— Мир? — осторожно спросила она.
Зверь кивнул. Анна вздохнула, схватила одеяло, набросила на юнкера, стала вытирать. Уже осторожно. Зверь молчал. Вот и все. Теперь он чистый, только... Тут Анна вспомнила про одну важную вещь. За день забегалась, забыла. Совсем.
— Спать давай. Ночь уже, — улыбнулась она, накинув другое одеяло на половину кровати. А то опять шерсть вытрясать. Сходить к Магде, поругаться, выбить юнкеру отдельную комнату она сегодня напрочь забыла. Ладно, не под елку же опять его гнать.
"В конце концов, съесть меня и вчера могли. А сегодня он точно не голодный. Целый котел в обед умял", — подумала она, уже засыпая. Под ухом ворчал зверь — мягко и даже уютно. И сны снились хорошие. Только странные — снился почему-то юнкер. Лохматый, в страшном зверином образе, но сидя и за столом. С ложкой, зажатой в когтистой лапе. Только видела его Анна под каким-то странным углом. Снизу вверх. И каемка вокруг, будто это она лежит на тарелке. Почему-то сейчас было не страшно. Совсем. Анна улыбалась во сне. Ласково. Серому лохматому зверю.
