Зверь, огромный, серый, лохматый зверь рядом с ней повернул голову и вздернул губы, обнажив кривые клыки. Будто улыбнулся и ласково. Флашвольф бежал и писарь был жив, но это было сейчас неважно. Совсем. Темнела, клубилась ночь за окном. Анна спала. Сон разгладил черты, смыл с лица беду и заботу. Тихо посапывал беззащитно вздернутый нос. Лохматый хвост повернулся, задрожал в воздухе. Пушистые серые волоски погладили ладони. Нежно. И играючи шлепнули слегка по вздернутому, сопящему носу. Анна улыбнулась во сне и откинула руку, повернувшись на спину. Попыталась вздохнуть. Не получилось — давили на грудь жёсткие ребра корсета. Зверь приподнялся на лапах, опустил голову, ухватил зубами узел шнуровки, потянул. Корсет со всеми его шнурами и ребрами разошелся на две половинки, плеснув белизной волку в глаза. Белизной полотняной рубашки. В разрезе воротника — тонкая шея, ямочка меж ключиц. Высокая грудь поднялась, набирая воздух, рубашка натянулась, затрепетала на теле. Двумя серпами луны, острыми пиками, с глубокой ложбиной — между. Зверь зарычал и медленно, с усилием отвернул голову. Задрожали уши, вздулись узлами мышцы на мощной шее. Теперь он смотрел в никуда, повторяя "Pater noster" в уме сорок раз. По десять на каждую лапу. Мама учила маленького Рейнеке делать так в дни полной луны. Помогало держаться на месте. Серому хвосту молитв не досталось, вот он и бродил, где хотел. А Анна спала, ей снилось лето, пушистое солнце, и ласковый лохматый ветер, обвевающий, щекочащий ласково ноги и шею и томно — грудь. А потом тьма лопнула за окном, взорвавшись по стеклу алым и желтым . Рассвет. Анне очень хотелось досмотреть сладкий сон, но барабанщикам под окном было плевать на такие тонкости.
— Доброе утро, — услышала она, раскрывая глаза.
— Доброе... — улыбнувшись, ответила она,
— Ой... — добавила тут же, сообразив натянуть одеяло до шеи. Рейнеке улыбнулся. Хорошо улыбался парень, ласково. Даже смущение делось куда-то. Он был уже одет. Наспех, небрежно, пуговицы перепутаны. Ёжик на голове — ой, кошмар... Взъерошен, мягко говоря больше обычного. И к двери тянется, будто уйти норовит. В таком виде.
— Подожди, — окликнула она его. Рука парня застыла на дверной ручке. Анна вскочила. Ойкнула — хорошо Рейнеке догадался закрыть глаза — по быстрому затянулась, накинула платок, поправила волосы. И взялась за юнкера всерьёз. Через пару минут парень был уже в приличном виде — относительно, но в казарме сойдёт. Вот только ..
— Голодный? — спросила она его.
— Как волк, — ответил он, щелкнув зубами для убедительности. Хорошо получилось, впрочем, учитывая вчерашние превращения — неудивительно. А Анна достала из сундука краюху хлеба, нож, палку колбасы. Оттяпала ломоть, положила кружок колбасы сверху. Посмотрела Рейнеке в большие, добрые и очень голодные глаза и добавила ещё два. Щелчок зубами и бутерброд исчез. Мигом, будто его и не было.
— Спасибо.
— Да не за что. Иди, а то сейчас опять искать будут.
Рейнеке учтиво кивнул и исчез, как тот бутерброд — раз, и не было.
— Иди, рыцарь ... — выдохнула Анна на прощание, уже в закрытую дверь. Встряхнула постель.
— Пес-рыцарь, — добавила в сердцах, гадая, как теперь простыню от шерсти чистить.
3-20
Знаки судьбы
Выйдя за порог Рейнеке — юнкер первым делом узнал, что на хозяйстве опять он один — капитан, сержант и прочие офицеры ушли в город, разбираться с навороченными за ночь делами. Парень выругался про себя, обошел дозором гудящий каменный четырехугольник. Два раза, изнутри и снаружи, порыкивая на невезучих. Грозно, на сержантский манер, но больше для тренировки. Получалась пока не очень, у итальянца куда лучше. Заодно напоролся на рядового Майера в укромном углу. Этот уже успел оклематься, накрутить кошачьим манером усы, и всем, кому надо, рассказать, как он выгнал из города дознавателя Флашвольфа. Само-собой героически и, само-собой, в одиночку. Почти. Остальные немного помогали. В итоге кудрявая Катаржина (или госпожа Майер с недавних пор) вначале нарисовала на роже бравого рядового еще один фиолетовый синяк, в придачу к оставленному Флашвольфом. Чтобы не врал. Потом еще один, чтоб добычу не утаивал. А потом и самого рядового взяла в оборот. Пару раз и целилась на третий, не подвернись юнкер некстати.
— Что, вашу мать, здесь происходит? — рявкнул юнкер, хотя с этой парочкой все было ясно и так. По виду уехавшей до самых бедер вверх юбки.
— Выполняем задание командования, — бодро отрапортовала кудрявая, и не подумав опустить юбку на место. В общем-то даже и не врала. Брошенное вчера Яковом в запале "пусть берет дурака и делает с ним, что хочет" именно к ней и относилось.
