Совсем рядом! Переглянувшись, дернули на точку.
Когда добежали, допрос уже был в разгаре. Таор смерил взглядом подвешенного вниз головой нарушителя и кровожадно кружащего вокруг него коренастого Арея. Тот подвесил чужака на высокой ветке. Красиво, как полагается, но почему-то на одной ноге. Под чужаком валялся сдернутый с него зеленый маскировочный плащ. Рядом на траве сиротливо лежала котомка с нарытыми корнями.
«Эускариот», — Таор и понял и почуял с первого раза.
— Чего на одной-то? — вопросил Дрей, оценивающе оглядывая болтающуюся в воздухе вторую свободную ногу.
— Фигура такая, — серьезно пояснил Арей, вытряхивая хвою из ботинка. — Называется «лесная ласточка».
Опытный одноглазый Арей, который следил за этой частью границы, был художником в душе. Таор сходства с ласточкой не нашел, но спорить не стал. Ну видит так художник, и добро ему в зубы. Красиво подвесить нарушителя за ногу и определить в результате лесную ласточку, не каждому дано.
— Сколько ждал? — он оглядел петлю под месторождением корней.
— С ночи как пень в скрадке сидел под этими морковками, — Арей кивнул на эускарит, — пока вы, бездельники, храпака давали. Чуть ногу себе не отгрыз, до того онемела!
Таор вспомнил свою «сладкую» ночь, хмыкнул, не комментируя.
— Что говорит?
Он слегка качнул худого вора, глянув в налившееся кровью лицо. «Ласточка» полетела.
«А похож», — он весело оскалился, почесал все еще зудящую спину.
— Плачется. Говорит, заблудился, не заметил, что Хаос его попутал, перепутал, напутал... Таор, блохи заели?
— Ты о моих блохах не переживай. За своими смотри в оба.
— В кишки свали, — не обидевшись, послал его одноглазый и обратился к Змею. — Какие еще слова ты говорил? Я забыл.
— С пути сбился... — сипло молвила «лесная ласточка», паря в воздухе как раз на уровне руки. Удобно.
— Сбить — эт можно, — Дрей заинтересованно примерился кулаком к перевернутой физиономии.
— А, да, и это. Не на то дерево залез. Потерял путеводную звезду, бедняга.
— Зачем корнеплоды копаешь, фигура? — ласково спросил Таор, заметив, что неласково уже спрашивали. Об этом свидетельствовал разливающийся под скулой бордовый след кулака.
— Пощадите, бэр... Я денежки так... зарабатываю... Нехитро... У меня семья... Трое... За корни по полсеребряка дают. Краситель хороший это... Большего не знаю... Не специально я. Случайно. Хаос с пути сбил... Отпустите...
— Краситель, говоришь? — Таор с сомнением потер колючую щетину. — И что же им раскрашивают?
— Еду, кушанья. Мы же редко едим... Богатым надо, чтобы красиво... Необычных цветов... — проблеяла «ласточка».
С недоверием приподняв бровь и сочувственно хлопнув Змея по спине так, что тот содрогнулся, Таор отошел на два шага назад. Оперлся плечом на сосну, задумчиво сорвал и растер в пальцах лист мяты. Понюхал пальцы.
Арей понял намек.
— Чую я, что врешь ты так же хорошо, как ползаешь, перелетный. Раз краситель, раскрашу тебя еще немного, сизорыл... — художник сощурил глаз и примерился. — Для красоты нужна симметрия.
Дрей, который про симметрию слышал мало, с интересом уточнил:
— Почему?
Арей замер с засученными рукавами. Тема красоты его волновала настолько, что он ставил ее в один ряд с охотой.
— Ну у тебя рук сколько, серый?
— Две.
— Ног тоже две. Двое глаз, ушей на одном и том же уровне. Это симметрия. Это красиво.
— Сиськи тоже по две растут... — мечтательно произнес Дрей, соображая о своем, романтичном, и встрепенулся. — Погоди. Хрен же один! Получается некрасиво?
— А по бокам от него?
— А-а-а...
— Не на одном уровне, мастер брехун, — отозвался Таор из-под сосны. Происходящее его забавляло. — Не симметрия. Ты языком бы меньше крутил, и больше работал, а то несимметрично получается.
— Красота не бывает без изъяна! — поучительно продекламировал Арей, погрузившись в теорию симметрии настолько, что даже забыл послать Таора овцам под хвосты заглядывать.
Слушатели качнули головами, то ли с уважением, то ли не желая спорить с настолько творческой личностью. Сохраняя на лице мечтательное выражение, Дрей присел на корточки и посмотрел на свои руки, щупая ими в воздухе что-то симметричное.
Зрители ждали. Арей деловито развернулся на нарушителя и вдохновенно прищурил единственный глаз.
— Бить буду красиво. Но больно, — предупредил.
Самый злой Волк ушел, и мне стало не по себе, будто толстая колючая стена, ограждавшая меня от алчущей стаи, вдруг исчезла, бросив одну, без защиты. Что-то подобное я смутно ощущала в детстве, когда мама уходила, оставляя меня один на один со всеми чудовищами. Чудовища в моем детском представлении представлялись очень конкретно: это были волки.
Так как наша территория соседствовала с волчьей, нас, детей, волками пугали.
Высунешь нос — откусят нос!
Высунешь руку — откусят и ее!
А выберешься вся — унесут и разорвут на куски!
