Говорил он так уверенно, что моя уверенность невольно поколебалась. Разве можно так врать без запинки? В груди вдруг стало тяжело и неприятно, будто укололи до крови в живое и сжали. Вслух я язвительно заметила:
— А ты не такой? Порядочный?
— Не святой, — согласился. — Но меня насильником не называют.
Фыркнула, складывая руки на груди.
— И что предлагаешь? Бежать?
— От Волка не убежать, — усмехнувшись, он сразу посерьезнел. — Если сейчас обратишься в управу, пожалуешься, тебе другого назначат...
— Прекрати, — твердо произнесла, обрывая его. — Ничего Таор от меня не хочет. Мне нечего говорить в управе.
Тиром помолчал.
— Прости, если напугал. Думать не могу, что ты с ним тут, что он может... Главное, не соглашайся. Не сдавайся ему, он следы оставлять не захочет, боится, что в управе узнают. Старейшины к земле его живо пригнут.
Вот тебе и великородные! Один одного называет насильником, другой — другого. Кого слушать? Отвечать было нечего. Я отсела от окна, прижавшись спиной к стене, и закрыла глаза, ожидая, когда сложный разговор закончится.
— Аса... — позвал совсем близко и так трепетно произнес мое имя, что я повернулась. — Как увидел тебя, так забыть не могу, понимаешь? Не знал даже, что так бывает...
Осторожно выглянув наружу, обнаружила, что Тиром подошел к избе, прислонился спиной к стене у окна, говоря совсем тихо, глядя куда-то в небо.
— Только глаза закрою, тебя вижу, глаза вспоминаю, запах твоих волос чувствую. С первого взгляда, Аса... Не знаю, как доказать, чтобы поверила.
Я тоже не знала. Доверительные слова молодого Волка проникали через мою защиту, поднимая со дна души сомнения, мутя воду. Окончательно запутавшись в намерениях Тирома, Таора и всех великородных, я нервно накрутила на палец выпавший волос, выкинула его на пол и опять выглянула в окно.
Тиром глянул на меня светлыми глазами и улыбнулся, показав ямочки на загорелых щеках.
— Понимаю, ты меня совсем не знаешь... Прими.
Рукой он потянулся к окошку и я отпрянула. Но Тиром всего лишь аккуратно положил на деревянную раму что-то завернутое в широкий зеленый лист и перевязанное травинкой. Я дотрагиваться не стала.
А Тиром начал говорить. Рассказал про себя, мать, отца, упомянул, что у него хороший дом, что братьев и сестер нет. Со смущенной улыбкой упомянул, что по молодости бесчинствовал, но уже остепенился, на шалости не тянет. Поведал, что кожей любит заниматься: ремни, ножны, ботинки сам мастерит. Мне предложил ботинки смастерить, я, конечно, тактично отказалась, хоть мои и прохудились. Слушая, я больше помалкивала, но и путалась все больше. Складывалось впечатление, что Таор предупреждал меня о каком-то другом Тироме. Молодой Волк казался абсолютно честным и действительно... заинтересованным.
Бывает же так — с первого взгляда? У меня не случалось, но слышала, что бывает. Об этом в песнях поют, в сказках тоже постоянно... Даже мысленная матушка, озадаченно слушавшая молодого Волка, не придумала, что мне толком посоветовать, кроме традиционной осмотрительности.
— ...пора мне. Завтра приду, жди, — сказал Тиром примерно через час. — Ты знай, что не одна здесь. Если примешь помощь, я помогу.
Что на это сказать, я не знала, но Тиром ответа и не ждал. Качнувшись, оттолкнулся от стены избы, ловко прыгнул на волка и быстро умчался прочь.
Я осталась в недоумении у открытого окна, на котором лежало все еще нетронутое подношение.
— И как это толковать? — спросила я вслух, начиная осознавать, что ничего не понимаю в волках.
Как только гость совершенно скрылся, перед домом тут же показался Бояр, который навострил черные уши и грозно тявкнул уехавшему гостю вслед, дескать «я все видел и следил, а сейчас вовремя вышел». Скептически посмотрела на материализовавшегося щенка. До защитника ему еще матереть и матереть.
— Что думаешь, Бояр? — спросила вслух. — Ты же волк. Должен понимать.
Волчонок в ответ воинственно чихнул и с приземленной откровенностью покосился на раму. С опаской развернула дар и ахнула — на окне лежали два румяных печеных пирожка.
Слюна затопила рот мгновенно. Щенок с надеждой облизнулся. Тиром не мог принести ничего более соблазнительного для меня, терзавшейся на мясной диете второй день. В точку попал. Пирожки подмигивали и так отчаянно пахли, будто их только что достали из печи.
— Их есть нельзя, — вымолвила я себе и Бояру, не отрывая голодного взгляда от пирожков. Принимать подарок чревато — означает некое согласие, поощрение. Волчонок быстро поднялся на задние лапы, как бы сообщая, что это мне нельзя, а ему — очень даже можно.
— Мое!
Мгновенно перехватила добычу.
«В конце концов, как он узнает, приняла я пирожки или не приняла? Он же уехал».
— Не говори никому, — я бросила Бояру половину пирожка, и сама умяла оставшееся еще быстрее чем он. Сладкие... Ничего вкуснее не ела.
***
