Мы сидели за столом, и Миха за минуту до моего вопроса слишком воодушевлённо нахваливал подгорелую картошку, на скорую руку приготовленную отцом.
— О чём? — натурально удивился кузен, в изумлении заломивший красивые васильевские брови.
— Миш... — кашлянул отец.
— Да не могу я, дядь Коль! — брат вскочил со стула и закружил по кухне. — Меня от злости разорвёт сейчас к едрёной фене! — и склонился ко мне: — Вот что, что он тебе говорил?
— Кто? — протолкнув кое-как разжёванную мякоть в горло, хрипло спросила я.
— Конь в... — Миха осекся, прикрыл глаза и сел на место. — Мстислав. Он подходил к тебе сегодня.
— Говорил что-то про ошибку в вождении, справку от доктора и шоковое состояние. Он покинул место ДТП в шоковом состоянии. Вот!
— Неужели ты не вспомнила? — продолжал горячиться брат. — Ну хоть немного?
Отец не перебивал племянника, так же выжидательно наблюдая за моей реакцией.
— Нет... Клыки у него странные. Как у волка.
Мишка снова подскочил и выбежал из кухни, а потом и из квартиры.
— Не обижайся на него, Жека! — папа гладил мою руку. — Он себя винит во всём. Был такой спокойный, уверенный парень, спортсмен, а вот поди ж ты!
— Я правда не помню ничего.
— Знаю, милая, знаю. Ты поэтому Егора отваживаешь?
— Смотрит он на меня, как... как будто я должна ему денег. Много денег. А у меня и копеечки нет. Показываю ему пустые карманы, а он не верит. В глазах вижу — не ве-рит!
— М-да. — отец хотел что-то добавить, но тут снова хлопнула входная дверь, и запыхавшийся Миха схватил мою ладонь и вложил в неё металлический тяжелый предмет.
Я разжала пальцы, чтобы рассмотреть вещицу, и комната закрутилась вокруг меня, ускоряясь и превращаясь в пёстрое грохочущее колесо.
— Отчего не сказала, что Малуша меня на ноги ставила, живой водой отпаивала? — Волче водил распаренным веником по моему телу, чуть встряхивая его время от времени. — Пошто сама повинилась?
Если он не уйдёт сейчас отсюда, дело кончится плохо. Я сжала пальцы в кулаки.
— Меня и не спрашивал никто, сграбастала, как котёнка, и швырнула.
— Одна томилась? — веник задержался на копчике.
Вот зачем он спрашивает об этом? Тоже Кощей понадобился?
— Что тебе с того, одна ли я была? Наши тропочки разбежались, вроде бы?
Хлёсткий удар по попе был лишь прелюдией ответа. Волче низко склонился, и на мою лопатку сорвалась капля пота:
— И то! На три прыска лошадиных не подошел бы, коли б не Марья!
— Вот и не подходи! На три прыска! Больно надо! Сама попарюсь, а-ну, дай веник!
Не стоило этого делать. Ох, не стоило...
Нестерпимый жар спаивал нас, спекал, сращивал. Не было сил сопротивляться. Ах, Марья!
Мы пришли в себя лишь на полу в предбаннике, куда сквозь приоткрытую дверь залетал холодный ветер, шевелящий солому, укрывающую пол.
— Холодно, дверь бы прикрыл.
— А я и прикрыл. Просквозило, должно.
Волче глубоко дышал, моя голова поднималась и опускалась вместе с его грудью.
— Замерзаю я, пошли греться.
Охотник обнял и засмеялся в темечко:
— Мало парил?
— Мало...
Когда через полчаса Волче со смехом выволок меня распаренную на улицу и облил ледяной водой из кадки, а я заметила среди голых веток ракитника, растущего у берега, мужчину, подглядывающего за нами. Иван смотрел мне прямо в глаза.
— Женя, ты чего?
— Дочка, может, водички?
Серебряная волчья лапа оттягивала ладонь, но всё пережитое, вернувшееся разом, тяготило куда сильнее.
— Это Славик был... Миш, а заключение о телесных повреждениях после нападения где?
— Какое заключение? — всполошился отец. — У нас же бумаги все дома. Какое нападение, Василёк?
— Я сказала нападение? Голова, видимо, еще не в порядке, забудь, пап! Полежать хочу.
Голова разрывалась от мыслей. Луша, горячий кофе, газовый ключ, пустынная трасса, Егор, спящий на животе, ботинок, застрявший в двери, яблоко. Злёное надкусанное яблоко в моих руках. Откуда?
Михай и отец, посчитавшие, что я уснула, долго шептались в коридоре. Страх противно скрёбся в душу. Значит, Славик нашёл меня и надеется уйти от ответственности. Но ведь прошло так много времени, неужели полиция его не прижучила? Как же так? Как же так?
— Только не спрашивай меня больше ни о чем, — я заплетала пальцы во влажные русые кудри. — Не проси.
— Не стану, горюха. Согрелась?
— Ага. Значит, говоришь, Марья послала. И часто она тебя к девушкам посылает? — я оттолкнулась от влажного мужского тела. — Смотри мне!
— Ведает она, по ком сохну, вот и подсобила. Сладила.
— Знаешь, странная она. Ну, я вот думаю, что она одна, а она совсем другая. А потом снова другая, и так постоянно. Понимаешь?
Синие глаза смешливо сощурились.
— Она мальца на ноги подняла, что в избе у Лешака помирал. И мужика того, что порубили, и бабу твою. Всю ночь ведовала, а по утру все по домам разошлись. Много в ней добра и силы, да не все видят, не всем она по мерке. — Волче нахмурился вдруг. — Малой была защипанным утёночком, попреки сносила да тычки. А как в силу вошла, так вороги в дружки перекинулись. Не верит Марьюшка никому, оттого и ярится.
Я десятый раз пробежала глазами по цифрам на клочке бумаги и все-таки решилась набрать номер.
— Слава, нам нужно поговорить!
